Ну вот звонок в седьмом подъезде,
Открыла дверь и пред тобой я стою,
Пред тобой я стою.
Я пел и видел, как рушится всё, что мы построили за эти сутки. Я сам это разрушал, сознательно, с каким-то мазохистским наслаждением. Потому что доверие в моем мире — это слабость, за которую бьют в спину.
Темно-алая кровь по твоим губам,
По твоим щекам.
Никому не отдам.
Блеск красивых глаз становится бледней,
Ее последнее слово — "Прощай, Андрей".
Темно-алая кровь по твоим губам,
По твоим щекам.
Никому не отдам.
Блеск красивых глаз становится бледней,
Ее последнее слово — "Прощай, Андрей".
"Прощай, Андрей..."
Последний аккорд зазвенел и оборвался, оставив после себя звенящую, невыносимую тишину. Тишина была мертвой. Ребята переглядывались, не понимая, что именно сейчас произошло, но на физическом уровне чувствуя, как воздух вокруг нас двоих стал ядовитым и тяжелым. Света испуганно прижалась к Илье.
Лера сидела белая, как полотно, и, кажется, даже не дышала. В её глазах плескался чистый, первобытный ужас. Она всё поняла. Поняла, что это не просто старая дворовая песня. Это было моё прямое предупреждение. Моё «слово Картамазова», вывернутое наизнанку. Если она посмеет уйти, если она выберет Маркина, свободу или кого-то еще — моя рука не дрогнет. Я уничтожу то, что не смогу удержать. Я не буду делить её ни с кем — ни в этой жизни, ни в следующей.
Я вернул гитару Тимуру, который принял её так, будто это была заряженная бомба. Встал и пошел к машине, даже не оглянувшись на костер и застывших людей.
— Собирайся, — бросил я Лере на ходу, не оборачиваясь. — Мы уезжаем. Сейчас.
Дорога в город прошла в гробовом, удушающем молчании. Ребята что-то кричали вслед, махали из окна автобуса, но я смотрел только вперед, сжимая руль «девятки» так, что пластик хрустел под пальцами. Лера вжалась в пассажирское сиденье, глядя в окно на пролетающий мимо серый, равнодушный лес. Вчерашняя нежность умерла, не дожив до заката. Осталась только правда — кровавая, тяжелая и необратимая. И страх, который снова стал между нами бетонной стеной.
Глава 23
Артём Картамазов
За окном «Бастиона» бесновался январь. Ветер выл в щелях этого старого бетонного гроба, как побитый пес, швыряя в заколоченные окна горсти колючего снега. Но внутри, в глубине коридоров, где располагались приватные кабинеты, было жарко. Здесь стоял свой, особый микроклимат. Пахло дорогим табаком, терпким коньяком и тем самым специфическим, едким, кислым потом, который выделяет человек, когда на кону стоит не просто пачка хрустящих купюр, а его репутация, его будущее или, что чаще, сама жизнь.
Подготовка к этой встрече началась за три дня. Мы с Валетом практически не выходили из каморки за основным залом, зарывшись в картах по самые уши.






