Я буду тебя ждать, Кудряшка
В машине запихиваю молчаливую, обиженно хлопающую длиннющими ресницами Динарку на заднее сиденье, сажусь рядом… И дико удивляюсь тому, что Богдан Александрович тоже устраивает свой зад с нами!
Почему не на переднем пассажирском, я не понимаю?
Но что-либо высказывать, сопротивляться и пытаться вытолкнуть нахального неправильного аспиранта глупо и по-детски как-то.
Потому просто прижимаюсь ближе к Динарке и отворачиваюсь от Богдана. Хочется ему в тесноте тут сидеть, пусть сидит.
Нам недалеко ехать, в принципе…
— Тами… — Динарка приходит в себя минут через пять, оглядывается, словно не понимает, где она находится, и, судя по подрагивающим губкам, готовится впасть в спасительную истерику, которую я торможу резким тычком под ребра. — Ой! Больно!
— Тебе скоро еще не так больно будет, коза, — шиплю я злобно, — дай только домой доехать!
— Ну на надо так кошмарить девочку, Кудряшка…
О-о-о, а вот и змей-искуситель подъехал!
И, главное, так шепчет завлекательно!
И близко! Слишком близко!
Меня прошибает мурашками, а осознание, что поторопилась я, определив нашу поездку, как короткую, настигает безжалостно и остро.
И злит это все!
Реакция моя тупая на него злит!
Я еще ничего не прояснила по этому мужчине, а уже теку, как дура! Как в романах! Глупых!
Так нельзя!
У меня вообще такого быть не должно, блин!
А оно — есть! Сюрприз тебе, Тамира! Откуда только, непонятно…
— Не вмешивайся! — я разворачиваюсь в гневе и упираюсь чуть ли не губами в губы этого негодяя!
Все тело начинает сладострастно ломить ровно в эту же секунду, голова получает такой разряд кайфа, что даже кружится с перепуга!
А бессовестный Богдан, мать его, Александрович, лишь усмехается и коротко целует меня в приоткрытые для обличающего спича губы.
А-а-ай!
Нельзя же так!
Отшатываюсь, машинально облизываюсь, смотрю в смешливые довольные глаза…
Придурок какой!
Прямо при Динарке!
Она и без того слишком много всего…
Пытаюсь оттолкнуть, но мою ладонь перехватывают и тоже целуют.
Прямо в центр.
Коротко.
Сладко.
Боже…
Испугавшись сама себя, выдираю руку из нежных пальцев, демонстративно поворачиваюсь спиной к нему.
Не буду никак реагировать на провокации.
Но бесстыдный какой!
Ладонь горит и пульсирует, словно сердце у меня переместилось из груди туда. И теперь неистово, судорожно бьется, стремясь вырваться из тела.
Динарка, погруженная в свое горе горькое, разочарование от первого знакомства с кумиром, ничего не замечает.
Сидит, нахохлившимся воробушком, смотрит в окно. И плачет молча, тихонько и очень горестно.
И мне, несмотря на то, что эта мелкая дрянь сегодня мне испортила вечер, подвергла опасности себя, меня и других людей, становится ее жаль.
Главное, что и винить-то, кроме нее, некого.






