ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Он — вор, проникший в кабинет ректора за секретными документами. Она — случайная студентка, попавшая в ловушку чужого приказа. Одна ночь в темноте, одно безумное влечение, и она исчезает, оставляя лиш... Мой первый... Мария Зайцева Он — вор, проникший в кабинет ректора за секретными документами. Она — случайная студентка, попавшая в ловушку чужого приказа. Одна ночь в темноте, одно безумное влечение, и она исчезает, оставляя лиш... Глава 1 Мой первый… Мария Зайцева Пролог — Ой… — испуганно охает девчонка, когда гаснет свет, и кабинет погружается в полнейшую темень. Для меня это хорошо, хотя и неожиданно. Для нее — нет. Наверно. Хотя, в самообладании ей не откажешь. Другая бы на ее месте в истерику свалилась, шутка ли: ночь, пустое совершенно, как она думает, здание универа, щелчок двери, захлопнувшейся намертво… И внезапно навалившаяся темнота. Это она еще не в курсе, что сигнализация сработала, и скоро тут будет шумно. А вот я в курсе. Потому решаю не ждать, когда внезапная гостья придет в себя и наделает еще ошибок, помимо тех, что уже совершила, и мягко подхожу к ней со спины. В темноте я, конечно, нихрена не вижу, но за время, пока нахожусь здесь, успел чуть-чуть привыкнуть к обстановке, потому на стулья и стол не падаю. Опыт, мать его, сын ошибок трудных… Не пропьешь. В любом незнакомом месте я обживаюсь мгновенно, словно опытный помойный котяра. Сразу делаю чужое пространство своим. Стою за ее спиной, на расстоянии дыхания буквально. И изучаю смутные очертания макушки.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я буду тебя ждать, Кудряшка

В машине запихиваю молчаливую, обиженно хлопающую длиннющими ресницами Динарку на заднее сиденье, сажусь рядом… И дико удивляюсь тому, что Богдан Александрович тоже устраивает свой зад с нами!

Почему не на переднем пассажирском, я не понимаю?

Но что-либо высказывать, сопротивляться и пытаться вытолкнуть нахального неправильного аспиранта глупо и по-детски как-то.

Потому просто прижимаюсь ближе к Динарке и отворачиваюсь от Богдана. Хочется ему в тесноте тут сидеть, пусть сидит.

Нам недалеко ехать, в принципе…

— Тами… — Динарка приходит в себя минут через пять, оглядывается, словно не понимает, где она находится, и, судя по подрагивающим губкам, готовится впасть в спасительную истерику, которую я торможу резким тычком под ребра. — Ой! Больно!

— Тебе скоро еще не так больно будет, коза, — шиплю я злобно, — дай только домой доехать!

— Ну на надо так кошмарить девочку, Кудряшка…

О-о-о, а вот и змей-искуситель подъехал!

И, главное, так шепчет завлекательно!

И близко! Слишком близко!

Меня прошибает мурашками, а осознание, что поторопилась я, определив нашу поездку, как короткую, настигает безжалостно и остро.

И злит это все!

Реакция моя тупая на него злит!

Я еще ничего не прояснила по этому мужчине, а уже теку, как дура! Как в романах! Глупых!

Так нельзя!

У меня вообще такого быть не должно, блин!

А оно — есть! Сюрприз тебе, Тамира! Откуда только, непонятно…

— Не вмешивайся! — я разворачиваюсь в гневе и упираюсь чуть ли не губами в губы этого негодяя!

Все тело начинает сладострастно ломить ровно в эту же секунду, голова получает такой разряд кайфа, что даже кружится с перепуга!

А бессовестный Богдан, мать его, Александрович, лишь усмехается и коротко целует меня в приоткрытые для обличающего спича губы.

А-а-ай!

Нельзя же так!

Отшатываюсь, машинально облизываюсь, смотрю в смешливые довольные глаза…

Придурок какой!

Прямо при Динарке!

Она и без того слишком много всего…

Пытаюсь оттолкнуть, но мою ладонь перехватывают и тоже целуют.

Прямо в центр.

Коротко.

Сладко.

Боже…

Испугавшись сама себя, выдираю руку из нежных пальцев, демонстративно поворачиваюсь спиной к нему.

Не буду никак реагировать на провокации.

Но бесстыдный какой!

Ладонь горит и пульсирует, словно сердце у меня переместилось из груди туда. И теперь неистово, судорожно бьется, стремясь вырваться из тела.

Динарка, погруженная в свое горе горькое, разочарование от первого знакомства с кумиром, ничего не замечает.

Сидит, нахохлившимся воробушком, смотрит в окно. И плачет молча, тихонько и очень горестно.

И мне, несмотря на то, что эта мелкая дрянь сегодня мне испортила вечер, подвергла опасности себя, меня и других людей, становится ее жаль.

Главное, что и винить-то, кроме нее, некого.