Дедушка — не самый приятный пациент. Когда у него поднимается давление, дом напоминает отделение психиатрической больницы. Он кричит нечеловеческим голосом, бьет себя по голове, пытается встать с постели. А сколько раз в нас летели тарелки с едой? Сколько раз приходилось выслушивать проклятья? Его поток брани сложно разобрать, но общий смысл угадать легко.
Год назад пришлось уволить профессиональную сиделку, которая смотрела за ним, кормила, купала, меняла памперсы и белье. Теперь все заботы о больном легли на наши хрупкие плечи. Я принимаю это со смирением, мама выходит из себя.
— Никогда не думала, что мне придется убирать говно под свекром! — обычно возмущается она на весь первый этаж после того, как выносит памперс.
Погружаясь в невеселые мысли, отвлекаюсь от еды, но мама тут же возвращает меня в реальность.
— Доедай, — указывает на тарелку. Не хочу, но возразить не решаюсь. Молча впихиваю в себя невкусный суп. То ли мама разучилась готовить, то ли никогда не умела, а положение спасали нормальные продукты и специи, на которые у нас теперь нет денег.
— Я пойду кормить дедушку, — забираю со столешницы тарелку с чуть остывшим, измельченным в блендере супом.
— Скоро приедут твои братья, смотри не усни, — строго предупреждает она. Для любой мамы возвращение сыновей — радость, но губы нашей родительницы забыли, как надо улыбаться. Я не помню ее счастливой.
— Не усну, — выходя из кухни.
Поднимаюсь в комнату дедушки, стучусь, хотя смысла в этом нет. В спальне чисто, мы постоянно убираем, мама открывает окна для проветривания в любую погоду. Подхожу к кровати, дед лежит с закрытыми глазами. Где тот сильный крупный мужчина, который вселял в нас страх? Передо мной сломленный худой старик, который хватается за эту жизнь только из-за природного упрямства. Первые два года, пока у нас ещё оставались кое-какие сбережения и драгоценности, с ним регулярно занимались специалисты. К деду частично вернулась речь, он научился сидеть и даже двигать правой стороной тела, но кроме нас с мамой об этом не знал никто. Боясь, что его могут вернуть в тюрьму, он ото всех скрывал улучшения.
Ставлю тарелку на прикроватную тумбочку, придвигаю стул к кровати.
— Дедушка, — тронув за руку, бужу, чтобы покормить.
— Уы-ди, — отдергивая раздраженно руку, нечетко произносит он.
— Тебе нужно поесть, — говорю мягким голосом, напоминаю себе о терпении. Дед — все-таки родной человек.
В детстве он меня баловал: давал деньги на дорогие подарки, разрешал заходить в кабинет, где для меня были припрятаны сладости. Я играла на диване, а он работал. Странно, но я не чувствовала любви, не было в наших отношениях эмоциональной привязки. Все как-то сухо, скупо, поверхностно.






