Поэтому просто возвращайся обратно во взрослую спальню. А еще лучше – отправляйся на несколько дней к сестре.
И он вернулся к Еве, чтобы вызвать врача.
Дочь капризничала и сердилась, и требовала Асю, и отказывалась пить морс, и без устали жаловалась своим куклам на жизнь, и не позволяла себя целовать, потому что колючий. Уже к обеду Адам был выжат, как лимон.
А ведь так хорошо день начинался.
Ася все время маячила говорящей головой в мониторе, то читая наставления, то требуя снова измерить температуру, и Адам просто выключил ее, потому что сил его не хватало.
Ася чувствовала себя самой несчастной в мире.
Она как будто была предательницей.
Бросила их двоих на произвол судьбы!
Несмотря на то что врач ничего такого у Евы не нашел – ни красноты в горле, ни насморка, ни других признаков простуды, противная температура в районе тридцати семи держалась весь день.
Просто удивительно, что бедный ребенок не заболел раньше – как еще можно было выразить протест против несправедливости всего мира?
Асины самобичевания прервал звонок из Канады.
– Вы промахнулись, – сказала она, прижимая телефон к уху, – вам надо позвонить Еве. Но я могу отнести ей телефон.
– Не надо, – голос Лены звучал печально, – я хотела поговорить именно с вами.
– Правда? – Ася легла на кровать, глядя на то, как через несколько стекол Адам поит дочь чаем. Изображение казалось смазанным, как будто между ними были моря и океаны.
– Кажется, я ошиблась, – тихо прошелестело в трубке. – Переоценила свои силы. Это невыносимо.
– Возвращайтесь, – без раздумий ответила Ася. – Если невыносимо – возвращайтесь. Никто же вас силой там не держит.
– Я уже слишком многое потеряла, чтобы все отменить.
– Тогда терпите.
Лена молчала.
– С Евой все в порядке, – сказала Ася. – Она стойкий оловянный солдатик. Переживет любое ваше решение. А вот вы – не любое. Так что думайте о себе и не совершайте никаких жертв из-за угрызений совести или страха осуждения. И не звоните мне для того, чтобы я вас успокаивала, и вам становилось легче. И еще – даже если вам очень больно, то все равно поговорите с дочерью.
Не прощаясь, Ася прервала вызов. Сожаления, угрызения… Каково это – прожить жизнь, каждый день думая о том, когда все пошло не так? Как Мадина, как Лена.
Каждый чертов день задавать себе один и тот же чертов вопрос.
В этом мире нет ничего хуже чувства вины, особенно – вины перед собой.
Она лежала на кровати, глядя на далекие смазанные силуэты, и тихо плакала от жалости ко всем на свете.
Вдоволь наревевшись, Ася вдруг засобиралась, нацепила на себя одежду Адама, которая была в этой спальне, спустилась вниз и села за руль.
– Вик, – позвонила она, – скажи мне адрес Мадины, пожалуйста.
– Сейчас сброшу, – ответила та невозмутимо, – я заказывала туда несколько раз цветы.






