И я чувствовал, как она держит его. Всех их. Она не пыталась вскрыть мою оборону – ей бы этих маленьких зверят удержать под контролем, заставив делать осмысленное, не отпустить меня! – но я был погружен в ледяной студень, он пронизал все вокруг, давил в виски, заползал в меня, даже когда она целилась в них…
Мальчишка, вцепившись
в мой плащ, опять полз по мне, придвигался ближе, как я ни извивался, как ни старался его скинуть.
И я перестал выдавливать из себя ледяной студень. Дал ему вползти в меня, чувствуя, как поднимается ярость, как раздулись ноздри и стиснулись челюсти, а верхняя губа задралась – и как ледяной студень сгустился, наполнился стальными нитями, еще гибкими, удивленными, как здесь оказались, когда только что на этом месте была неприступная стена, но тут же напружинились, налились силой и устремились в пролом, в меня, глубже, глубже…
Я швырнул в нее образ, как пощечину наотмашь.
Зеркало – и чучело за ним. Согнутое вниз, горб почти выпирает из-за лопаток, и на коротенькой шее уродливая голова – лысая, шишковатая, с выпученными глазами как вареные яйца…
На один сладкий миг я почувствовал, как ее щупальца замерли, лишившись сил. Тихой дрожью через них – ее собственные чувства. Обида, стыд… и ярость.
Еще бы! Ведь ты горбунья! Противная уродина!
Знаешь, насколько ты безобразная – и каждый миг чувствуешь, что вызываешь в других людях. Эту смесь насмешки, желание отвернуться от тебя, и… о, ЭТО ты помнишь лучше всего, потому что ЭТО хуже любой насмешки: досада и раздражение. Брезгливое раздражение на тебя. За то, что вот она ты, опять маячишь рядом, со своим горбом, свалявшимися жидкими волосенками, почти лысая, с затравленными глазенками, вечно опущенными в землю, – да ты вся вечный укор. Чертова инвалидка, мешающая другим, НОРМАЛЬНЫМ людям, видеть мир прекрасным и беззаботным! Да еще в парк притащилась! Сидела бы уж дома, чтобы не попадалась на глаза, не отравляла чужое счастье. А лучше бы сдохла…
Кажется – или пальцы мальчишек на моих руках ослабели?
И тут же шевельнулось ветерком в голове: откуда?
И затишье обернулось штормом:
откуда – ты – знаешь – это?.. ОТ КОГО? КТО ЕЩЕ знает это? – лупили по мне щупальца, вышибая ответ.
Кто?!
Я чувствовал ее ярость – и чувствовал, как ярость делает ее атаки судорожными, неловкими, тупыми…
Я мог бы переждать этот яростный шторм, мог бы легко уклоняться от мощных, но простых ударов, но этого я не мог себе позволить. И давал ей попасть по краешку, чтобы она била по мне – только по мне. Совсем забыв про других, кем она управляла…
Руки мальчишек уже не стискивали меня – снова молотили, как маленькие злые обезьянки.






