– То, чем его привязали, можно оборвать?
– Вы ведь знаете ответ, Влад…
– Этот гарпун вытаскивается?!
– Только вместе с сердцем.
– Но хоть что-то… – прошептал я в холодное стекло. – Хоть что-то можно сделать?..
– Человеческая душа не доска, на которой можно писать, стирать начисто и снова писать. Жизнь не пользуется мелом, она всегда царапает. Иногда шаловливым коготком, чуть-чуть, неглубоко, можно зашлифовать… Но если резали кольцом с алмазом, уверенной рукой, на всю глубину?
Хуже всего было то, что теперь я не мог ей не верить.
А за стеклом снег менял мир. Смывал прежний – неказистый и тревожный, грязный, но с крохой надежды, – покрывал все ровным холодом и белой пустотой, холодом и пустотой, холодом и пустотой…
Но где-то среди этого холода и пустоты –
теплый комочек.
«Козленок» тихо урчал, у выхлопной трубы белели облачка пара. Внутри было тепло. Здесь шумел вентилятор, нагнетая жаркий воздух. На правом сиденье, утонув в шерстяных складках свитера, сопел волчонок. Вместе со свитером я взял его за пазуху и пошел обратно.
Сверху, как пух, сонно валили снежные хлопья, огромные, облепляющие. Приставали к плащу, таяли на лице.
Следы в мокром снеге…
Я шел по своим следам обратно, прикрывая плащом волчонка.
Едва я вошел в дом, он заворочался. Крутился, высовывал голову из колючих складок. Слепой, тыкался носом вокруг, отыскивая горячую мякоть соска. Но не пищал. Упрямо тыкался, уверенный, что найдет. Будто кто-то пообещал ему это…
Диана не удивилась, увидев его. Лишь чуть улыбнулась:
– Какая прелесть… Дайте мне.
Она взяла его, он уже не тыкался в разные стороны. Он тянулся к ней слепой мордой.
– И принесите молока!
Она нагревала молоко в ложке над свечой, потом волчонок облизывал ее пальцы.
Мои пальцы на стекле были непослушны – и непривычны. Странные. Я опирался на стекло, но вместо разведенной пятерни… Большой палец чуть согнут. Указательный
и средний завалились вправо, упершись в безымянный. Я их едва чувствовал. Даже холод стекла не кусал их.
А за окном снег облеплял дубы, заносил «козленка», скрадывал мои следы. Стирал и уносил все, все, все, что было прежде…
– Но должен же быть какой-то способ… Хоть какой-то… Хоть что-то…
– Нет ничего, что могло бы помочь вам, – пока вы не откажетесь от своих добровольных колодок. Либо вы готовы забыть свои смешные принципы, выбросить этот хлам и готовы делать то, что требует ваше сердце, отдаться тому, что гложет ваше сердце… Готовы идти ради этого до конца, добиваться любой ценой – и тогда, может быть, вы сможете что-то сделать… Либо она вас раздавит. Как раздавила того, кто был так дорог вам.
– Раздавит?.. Мне даже не успеть найти ее…
Мне не то что ту белокурую суку, даже вторую паучиху, которая
у жабы в помощницах вместе с гривастой была, – даже ее мне уже не найти.






