Домоправитель в ужасе отпрянул, когда, вместо того чтобы разразиться слезами, она сжала в кулаки свои тонкие пальцы, унизанные кольцами, высоко подняла руки и разразилась жутким, злобным смехом. Однако, напуганная звуком собственного голоса, она вдруг вся сникла и потупилась.
Она не видела и не слышала, как отдернулся полог, закрывавший вход в ее палатку, и вошел начальник полиции– его называли «глаза и уши фараона», – сопровождаемый несколькими стражниками и писцом. Он громко назвал ее имя. Лишь когда перепуганный домоправитель прикоснулся к ней, она пришла в себя, как бы очнувшись от глубокого сна.
– Что тебе нужно в моей палатке? – гордо выпрямившись, спросила она начальника полиции.
– Именем верховного судьи Фив, – торжественно произнес он, – я беру тебя под стражу и приказываю следовать за мной на высший суд по тяжкому обвинению в государственной измене, покушении на жизнь фараона и поджоге.
– Я готова, – спокойно промолвила вдова, и насмешливая улыбка тронула ее губы.
Затем со свойственным ей достоинством она указала ему на стул и добавила:
– Сядь, пока я оденусь!
Начальник поклонился, но остался стоять у входа. Вдова привела в порядок свои черные волосы, надела
диадему, открыла шкатулку с притираниями и незаметно извлекла из нее флакончик с быстродействующим ядом. Этот яд она еще несколько месяцев назад достала через Нему у старухи Хект.
– Мое зеркало! – властно бросила она служанке, скорчившейся от страха в углу палатки.
Взяв у нее из рук зеркало, вдова заслонила им свое лицо так, что начальнику полиции его не было видно, поднесла к губам флакончик и быстро опрокинула его себе в рот. Зеркало с грохотом выпало из ее рук, она зашаталась, предсмертная судорога свела ее тело. Начальник полиции бросился к ней. Взглянув ему в лицо взором, уже затуманенным смертью, она отчетливо произнесла:
– Я проиграла, но скажи Амени, да, да, Амени, что он тоже ничего не выиграет!
С этими словами она рухнула на пол, несколько раз прошептала имя Неферт, пронзительно вскрикнула и испустила дух.
Если родник счастья, к которому жаждет прильнуть человек, кажется ему кристально прозрачным, то судьба никогда не преминет пустить в него каплю мути. Но пусть человек не сердится на нее! Ибо как раз эта капля предупреждает его, чтобы он благоговейно, без жадности, вкушал блага земного бытия.
Безграничная радость Мена и Неферт была, правда, омрачена ужасной смертью Катути, но только сейчас они по-настоящему почувствовали всю глубину своей любви.
Мена должен был теперь заменить своей супруге и мать и брата, а также исправить многое из того, что сделала покойная.
Они поняли, что встретились не только для сладострастных объятий, что они должны отныне поддерживать друг друга на жизненном пути.






