Ведь плата была такая ничтожная.
– Ваша жена слишком переживает мои ошибки, – честно созналась та. – Можно подумать, что земля разверзнется под ногами, если я скажу «слухал» вместо «слушал». Она останавливает и поправляет меня почти на каждом слове. Так мне не подготовиться за месяц к поездке в Москву.
«И здесь – то же. Все то же самое, – думал Антон. – Погоня за абсолютной правильностью. Неважно, какой ценой. Правильные слова, правильные чувства, правильный режим, правильные дети…»
Она пыталась понять его.
– Ты хочешь сказать, что я должна быть более спонтанной? Что должна давать больше воли себе и другим? Что имею право каждый раз поступать в соответствии со своими эмоциями? Что все они – абсолютно все! – имеют право на существование. Мелкие, злобные, недолговечные, гадкие, корыстные – все-все? Ты хочешь, чтобы я сию минуту выразила себя до конца, дала себе полную эмоциональную разрядку? Но тогда тебе лучше отойти в другой угол кухни.
И забрать с собой эту тяжелую сковородку. И этот утюг. И запереть ящик буфета с ножами. И взять в руки большую-большую подушку с турецкого дивана. Способную принять удар миски с супом.
Он видел – она не шутит. Обида разрасталась в ней день за днем. Теснила любовь. Порой ему начинало казаться, что ее обида сливалась с любовью, делалась знаком особой близости. Ведь она никогда не обижалась на других, на посторонних. Только на него. Его слова и поступки не могли быть причиной обиды. Ибо слова и поступки были разными, а обида жила все время, одна и та же, то сильнее, то слабее. Обида на то, что мы сейчас в одной комнате, но ты не со мной. Что я рядом, а ты смотришь в сторону. Что смотришь на меня, но не улыбаешься. Что улыбаешься, но не идешь ко мне. Что идешь ко мне, но не обнимаешь. Что обнимаешь, но не раздеваешь. Что раздеваешь, но не дрожишь от счастья. Что дрожишь от счастья, но через минуту это кончится. Что вот это кончилось, и ты уже не во мне, и тебя опять куда-то уносит.
Может быть, она ждала, что он когда-нибудь ответит ей тем же? Что обидится на нее за что-нибудь горько, тяжело, до слез? И их обиды кинутся друг к другу и сольются в нерасторжимом навеки объятии? Может быть, обида сделалась единственно доступной ей формой душевного касания, любовного осязания? Но как он мог помочь ей в этом?
Голубенькая «тойота» с женщиной за рулем и двумя детьми катит по средней линии трехполосного шоссе.
Справа и слева проплывают курортные, поставленные на колеса, игрушки взрослых: моторные лодки, складные домики, фургончики со скаковыми лошадьми, самоходные бассейны.
«Тойота» осторожно пробирается в правый ряд, съезжает с шоссе. Сворачивает к придорожной гостинице. Останавливается. Из дверей гостиницы выходит девушка в пестром платье. В руках у нее – белый дачный саквояж.






