– И доклад был замечательный! Ты же слышала?
– Хотели, чтобы ты высек себя, а ты сек других. И защищал тех, кого надо было...
– Извините-извините, я еще не унтер-офицерша!.. И защищал! И буду защищать!.. "Экспериментируйте, мы вас поддержим!" Бог мой, сохрани нас от отцовской любви и ласки!
– Нет-нет, это не может быть долго, - говорила Зинаида.
– Надо перетерпеть. Надо быть как все. Как все! И все будет хорошо.
Без палача и плахи поэту на земле не быть, вспомнил он и медленно поднялся на сцену:
– Ты знаешь, родная, я готов ползать по этим доскам... я здесь каждую дощечку... знаю... знаю, как она скрипит.
– Подпрыгивает на половице.
Слышишь, скрип-скрип, как калитка на нашей даче в Горенках?
– Прыгает в сторону.
– А эта? Скрып-скрып-скрит-скруп - как колодезный коловорот...
– А вот эта?
– Зинаида тоже прыгает.
– Эта?
– Он озадаченно слушает.
– Мне незнакомая... Странный звук... По-моему, так скрипят суставы у нашего Сигизмунда.
– А по-моему, сцену пора ремонтировать!
– хохочет Зинаида.
– Какой ты сумасшедший! Боже мой!
Он цапает Зинаиду, кружит, орет:
– Нет! Мы построим новый театр! Все наши театральные здания ни к черту не годятся! Требуются новые театральные здания! Ну вот, например, черт подери, такие: никакого партера нет. Вместо партера - улица. Там, где сейчас проходы между рядами, линии трамваев - вдруг, неожиданно, среди действия проезжает, позванивая, какой-нибудь 15-й или 31-й. Вот это динамика, вот это - черт возьми!
– что надо!
– Отпусти!.. У меня голова кругом идет.
– Зинаида! Ты ничего не знаешь!.. Какое у нас самое лучшее место в театре? Совсем не партер, а там, наверху, около осветителя, подле главного пр-р-рожектор-р-ра! Надо вздыбить публику, взметнуть ее вверх, тоже, черт ее возьми, засиделась и зажирела!.. Зиночка, что такое? Ты плачешь?
Она плакала - она любила его. И чувствовала - потеряет. Она не хотела терять его, безумного, прекрасного, редкого. И знала - потеряет. Нет никакого спасения от стальных винтокрылых лопастей.
– Ну что ты? Что ты? Ты ж известная у меня трусиха.
– Он неловко пытается ее утешить.
– Помнишь, на даче ты испугалась мыши, а мышь - она серая, она сама всех на свете...
– А если их много, этих мышей, если их полчище?
– Зинаида глотала слезы.
– Мне
снится один и тот же сон. Уже давно. Это страшный сон. Я тебе расскажу. Понимаю, не надо, но я боюсь... прости...
– Говори-говори.
Ей приснился сон: она одна в квартире. "Я одна в квартире. Ночь. Тебя нет. Понимаешь, тебя уже нет. Но я еще не знаю, что с тобой. Я жду тебя. Я слушаю тишину, она мертвая. Но я жду тебя. Потом слышу взвизг тормозов и вижу в окно - из машины... трое... у них... нет лиц. Слышу удар двери лифта, потом тяжелый гул... снова удар... железо о железо... Я знаю, все наглухо закрыто, но спасения нет - нет; и мне хочется, как в детстве, забиться под мамину кровать.






