Вас бы не отправили сюда, не отдавай ваши шефы отчет в том, что идея национального социализма весьма привлекательна для людской общности, которая, становясь - численно - большей, качественно делается невероятно маленькой, а поэтому легко управляемой. Нужны апостолы, понимаете? Лишь апостолы не имеют права повторять ошибки тех, кто ушел... Пора вырабатывать универсальную доктрину, приложимую - по-разному, ясно, к каждой нации.
Они поднялись на поле аэродрома; пять самолетов местного клуба готовились к выполнению фигур высшего пилотажа; стыло ревели моторы; механики в аккуратных костюмчиках с эмблемами <Аэробель> сновали по полю с толстыми портфелями свиной кожи, - точно такие же были у авиаторов берлинского Темпельхофа. Гляди ж ты, подумал Штирлиц, даже портфели смогли вывезти, где бы ни жить, но жить так, как раньше.
– Вон это поле, - сказал Роумэн пилоту.
– Видишь, стоят самолеты? У них сейчас начнется праздник, свяжись с радиоцентром аэроклуба, я буду говорить с ними по-немецки.
– О чем?
– спросил Гуарази.
– Скажу, что мы летим приветствовать их... Из Парагвая.
– А они спросят, откуда ты узнал об их празднике?
– Объявления были напечатаны в Санта-Фе, Кордове и Барилоче, Дик.
– Пусть с ними говорит пилот... По-испански, - сказал Гуарази.
– Я не хочу, чтобы ты говорил на незнакомом нам языке.
– Ты не веришь мне?
– Роумэн резко обернулся, зацепившись рукой за парабеллум пилота, показушно висевший на ремне крокодиловой кожи.
–
Если бы я тебе не верил, то вряд ли пошел на это дело. Макс.
– Все же откуда тебе известно, что того человека, которого мы увезем отсюда, зовут Макс?
Гуарази улыбнулся:
– Не комментируется... Ты их не видишь на поле?
– Еще слишком далеко.
– А если они не придут?
– Расстреляешь меня, и все тут, - ответил Роумэн.
– Ты мне нравишься. Макс. Я не хочу тебя убивать. Я ценю смелых людей. Не считай нас зверьми. Не надо. Это все пропаганда...
– Куда подгонять самолет?
– спросил пилот.
– К трибуне, - ответил Роумэн.
– И связывайся с радиоцентром, приветствуй их, кричи от радости...
– Я не знаю, как это делать, - ответил пилот.
Роумэн снова обернулся к Гуарази, чертыхнувшись оттого, что снова зацепился за парабеллум пилота; все молодые военные обожают оружие; век бы его не видеть.
– Пепе, мы можем все испортить, если я не обращусь к здешним радистам... Они могут ретранслировать меня, Макс поймет, что это я, ему будет легче, знаешь, как это здорово, когда слышишь голос друга?!
– Хорошо, - сказал Гуарази.
– Но если ты сделаешь что-нибудь не так, я не позавидую твоей любимой. И детям Спарка.
Роумэн как-то сник, посмотрел на Гуарази с горечью:
– Почему-то мне казалось, что ты более никогда не сможешь
произнести такие слова... Очень обидно, Пепе, что ты их произнес...






