Но я-то, конечно, по рассуждению, гораздо более, знаете, предпочитаю все рестораны. Вот уж где никогда не нужно опасаться за несоответствие достоинств. А вот недавно я зашел в один ресторан, так меня там сразу совершенно узнали, и я еще стою у порога, а мне уже навстречу бегут: "О, человек сурового вида, к нам человек сурового вида пришел! Это такая большая честь для нас, такая большая честь, что мы даже не знаем, где бы вас посадить, так чтоб вам было удобнее. Вы лучше сами выберите, где бы хотели сидеть, и это - ничего, если место окажется занятым, потому что мы сразу же сгоним оттуда сидящего".
Да, а у них еще там тогда в ресторане звучала все какая-то непотребная, игривая музыка.
"Здравствуйте, - говорю тогда им спокойно, - только почему вы меня называете человеком сурового вида? Это не настоящее мое имя.
В детстве меня называли все Гаврюшкой, Гавриком или Гаврилкою, но теперь вы можете меня называть Гаврилой или Гавриилом (поскольку я, несомненно, сделался старше в сравнении с детством)".
"О, нет, нет!
– возражают мне.
– Сурового вида, Сурового вида! Это для нас ваше главное свойство. Честно говоря, вы вполне для нас могли бы быть гораздо суровее, потому что уж вы-то видите нас всех совершенно насквозь".
– Да, - сладко вздохнул еще собеседник Луки, - рестораны - это все простота, приветливость и, признаюсь вам, прекрасный, незабываемый отдых.
– Да. Я в этом теперь приблизительно согласен с вами, - вежливо и сдержанно говорил Лука в малозаметном отвлечении от предмета беседы.
Оба путника отошли уже довольно далеко от Академии и должны были, наверное, вот-вот дойти до дома Платона Буева, незаметного каменного здания, геометрически опоясанного однообразными рядами окон, иными уже светящимися в надвигавшихся сумерках.
– О, суровость во мне чисто наследственная, - говорил Луке человек сурового вида и иногда посматривал теперь внимательно
на стены домов, как будто отыскивая среди них один нужный дом, - имеющая совершенно природное происхождение, не считая уже, конечно, иных обстоятельств и приобретенных впоследствии незаменимых служебных свойств. Хотя отец мой был, разумеется, не таким суровым и даже хотя в иные минуты, требующие от человека точно наибольшей суровости. Он был мужчина крупный и серьезный, и иногда, знаете, только глядел исподлобья, так что поражал всех окружающих своей мрачностью, и торопливо вдыхал и выдыхал через ноздри. Он, бывало, говорил всегда: "Вот эти шельмы вокруг, сплошные шельмы. Шельмы все мир надувают. Как же я не люблю этих шельм!.." - и усы у него еще, знаете, над губой так все время и шевелились. Ну а я тогда - что?
– мальчишка несмышленый, многого не понимал, конечно, думаю: и чего это папочка все сердится? А теперь вижу, что и точно: надувают.
О, папочка-то мой хорошо умел разбираться в шельмах.






