Ты всю жизнь посвятила этому. И есть еще много людей на планете, которые гасят свой разум. Они называются мещанами.
– Спасибо.
– Я не хотел тебя обидеть, - сказал Дауге.
– Но мне показалось, что ты хочешь обидеть нас. Широта взглядов... Какая у вас может быть широта взглядов?
Она допила свой бокал.
– Ты очень красиво говоришь сегодня, - заметила она, недобро усмехаясь, - все так мило объясняешь. Тогда будь добр, объясни мне, пожалуйста, еще одну вещь. Всю жизнь ты работал. Всю жизнь ты развивал свой разум, перешагивал через простые мирские удовольствия.
– Я никогда
не перешагивал через мирские удовольствия, - сказал Дауге.
– Я даже был изрядным шалопаем.
– Не будем спорить, - сказала она.
– С моей точки зрения, ты перешагивал. А я всю жизнь гасила разум. Я всю жизнь занималась тем, что лелеяла свои низменные инстинкты. И кто же из нас счастливее т_е_п_е_р_ь?
– Конечно, я, - сказал Дауге.
Она откровенно оглядела его и засмеялась.
– Нет, - сказала она.
– Я! В худшем случае мы оба одинаково несчастны. Бездарная кукушка - так меня, кажется, называет Володя?
– или трудолюбивый муравей - конец один: старость, одиночество, пустота. Я ничего не приобрела, а ты все потерял. В чем же разница?
– Спроси у Гриши Быкова, - спокойно сказал Дауге.
– О, _э_т_и!
– Она пренебрежительно махнула рукой.
– Я знаю, что скажут они. Нет, меня интересует, что скажешь ты! И не сейчас, когда солнце и люди вокруг, а ночью, когда бессонница, и твои осточертевшие талмуды, и ненужные камни с ненужных планет, и молчащий телефон, и ничего, ничего впереди.
– Да, это бывает, - сказал Дауге.
– Это бывает со всеми.
Он вдруг представил себе все это - и молчащий телефон и ничего впереди, - но только не талмуды и камни, а флаконы с косметикой, мертвый блеск золотых украшений
и беспощадное зеркало. Я свинья, с раскаянием подумал он. Самоуверенная и равнодушная свинья. Ведь она просит о помощи!
– Ты разрешишь мне прийти к тебе сегодня?
– сказал он.
– Нет.
– Она поднялась.
– У меня сегодня гости.
Дауге отодвинул нетронутый бокал и тоже поднялся. Она взяла его под руку, и они вышли в вестибюль. Дауге изо всех сил старался не хромать.
– Куда ты сейчас?
– спросил он.
Она остановилась перед зеркалом и поправила волосы, которые совершенно не нужно было поправлять.
– Куда?
– спросила она.
– Куда-нибудь. Ведь мне еще не пятьдесят и мой мир принадлежит пока мне.
Они спустились по белой лестнице на залитую солнцем площадь.
– Я мог бы тебя подвезти, - сказал Дауге.
– Спасибо, у меня своя машина.
Он неторопливо натянул шлем, проверил, не дует ли в уши, и застегнул плащ.
– Прощай,
старичок, - сказала она.
– Прощай, - сказал он, ласково улыбаясь.
– Извини, если я говорил жестоко... Ты мне очень помогла сегодня.
Она непонимающе взглянула на него, пожала плечами, улыбнулась и пошла к своей машине.






