Дел столько, что руки опускаются и не хочется ни за что браться.
Сверху донеслись гусиные кличи. Она посмотрела в небо. Высоко,
меж облаками, гуси клином устремлялись в путь.
Летят в теплые страны, о которых матушка Ветровоск только слышала и в которых никогда не бывала.
Как заманчиво…
Члены избирательного комитета расселись вокруг стола в кабинете господина Нечаста Бадьи, нового хозяина Оперы. По обе руки от него расположились Зальцелла, главный режиссер, и доктор Поддыхл, управляющий хором.
— Следующим пунктом, — произнес господин Бадья, — у нас идет… ну-ка, посмотрим… ах да. Кристина… Потрясающе смотрится на сцене, правда? И фигурка что надо. — Он подмигнул доктору Поддыхлу.
— Фигура отличная, — бесстрастно согласился доктор Поддыхл. — Жаль, что фигурой не поют.
— Вот они, творческие натуры… Неужели вы не понимаете, на дворе век Летучей Мыши! — воскликнул Бадья. — Опера — это коммерческое предприятие, а песенки можно распевать и на улице.
— Это вы так считаете. Однако…
— Представление о сопрано как о дамочке пятнадцати акров в обхвате и в рогатом шлеме давным-давно устарело.
Зальцелла с Поддыхлом переглянулись. Значит, вот какой у них новый хозяин…
— К сожалению, — язвительно откликнулся Зальцелла, — по-прежнему актуально представление о сопрано как о певице с приемлемым певческим голосом. У нее хорошая фигура, это верно. И она не без… искорки. Однако
петь
она не умеет.
— Но ее ведь можно научить! — возразил Бадья. — Несколько лет в хоре и…
— Да, быть может, после нескольких лет в хоре, если я, конечно, столько протяну, она станет вполне посредственной певичкой, —
отозвался доктор Поддыхл.
— Э-э, господа… — Бадья взмахнул рукой. — Гм-м. Ну ладно. Значит, карты на стол, так вы хотите? Хорошо. Я человек простой. Вокруг да около не хожу, говорю все напрямую, черное называю черным, а белое…
— Да-да, мы очень хотели бы познакомиться с вашим взглядом на вещи, — перебил его Зальцелла.
«Вот, значит, какой хозяин нам теперь достался… — снова подумал он. — Выбрался из грязи в князи и страшно горд своими достижениями.
Путает грубоватое добродушие и честность с обыкновенным хамством. Рискну поставить доллар, он считает, будто бы ему ничего не стоит распознать человека, внимательно посмотрев тому в глаза и пожав ему руку…»
— Я прошел через мельницу жизни, — продолжал Бадья, — и сам замесил свою судьбу…
«Может, ему лучше было какую-нибудь пекарню купить?» — уныло подумал Зальцелла.
— …Но я должен поставить вас в известность, что здесь замешаны некоторые, з-э, финансовые интересы. Ее отец, он, э-э, одолжил мне в свое время изрядную сумму на покупку этого заведения. Тогда же он выразил обеспокоенность судьбой своей дочери. Искреннюю отцовскую обеспокоенность.






