Лаодика ласково приветствовала сына и, подозвав к себе, запечатлела у него на лбу нежный поцелуй. Затем усадила Митридата рядом с собой.
— Как тебе спалось, мой милый?— расспрашивала она.— Что снилось?
Ее глаза, такие большие и жгучие, поглядывали сбоку на Митридата. Когда же ее рука, унизанная перстнями, слегка поправила нечесаные космы юноши, он вздрогнул и так и не осмелился поднести ко рту взятое с подноса яблоко.
— Что с. тобой?— понизив голос, спросила царица.— Ты не болен?
— Н-нет,— с усилием выдавил из себя Митридат, не смея взглянуть на мать, сидевшую так близко от него и источавшую тончайший аромат восточных притираний.
— Ты не ответил на мой вопрос: тебе снилось что-нибудь?— напомнила царица.
Митридату стало трудно дышать, уши и лицо у него полыхали огнем. Так и есть, он надругался над матерью— над этой самой красивой женщиной на свете!— и она хочет теперь допытаться у него, помнит ли он, ее сын, что вытворял с ней на ложе прошлой ночью. А может, она желает облегчить терзания Митридата, выдав его пьяную выходку за сон?
—
Отвечай же, не бойся,— шепнула Лаодика, слегка встряхнув сына за руку.— Ты не мог спать в эту ночь без сновидений! Уловив в голосе матери ободряющие нотки, Митридат решился.
— Мне стыдно говорить об этом,— пролепетал он, тиская в ладонях яблоко, так что из него брызгал липкий сок,— но я действительно видел совершенно дикий сон.
— В чем же состояла его дикость?— тут же спросила Лаодика.
— Я был пьян и не совсем отчетливо все помню,— лепетал Митридат, оставив в покое раздавленное яблоко.— Мне казалось, что… То есть, я плохо соображал ночью и думал, что все это мне снится…
— Что— «это»?— безжалостно вставила Лаодика.
Митридат вздохнул поглубже, но не смог ничего вымолвить. Даже сказать такое было выше его сил!
Лаодика одним решительным жестом заставила удалиться всех слуг и служанок. Лишь Гистан остался стоять там, где стоял, скрестив руки на груди. Лицо старшего евнуха было бесстрастно.
— Ну же! Я жду.— Лаодика вновь встряхнула сына за руку.
И Митридат еле слышным голосом поведал, что ночью обладал матерью как женой, потеряв рассудок от вина.
Лаодика остановила сына, начавшего страстно молить ее о прощении, соглашавшегося принять любую кару.
— Полно, Митридат!— сказала она.— Это был сон. Всего лишь сон! Такое снится иногда, поверь мне.
—
Я тоже думал, что мне это снится,— промолвил Митридат, впервые осмелившись взглянуть на мать,— но утром на ложе…
— Я знаю,— прервала его Лаодика.— Ты нашел мое ожерелье и браслет. Так?
Митридат кивнул.
— Мне не следовало приходить к тебе ночью, сын мой,— скорбным голосом произнесла Лаодика, погладив Митридата по руке.— Мы оба выпили слишком много вина вчера. Ты напрасно казнишь себя, мой милый.






