– О чем вы разговариваете?
Говард смотрит на тюремщиков.
– Я не обязан вам ничего говорить. Через пять дней я подаю на апелляцию.
– Ты отсюда не выйдешь, Говард. Никто не хочет тебя отпускать.
Он снова улыбается. У некоторых людей голос не соответствует внешности. Говард как раз из их числа. Его голос поднимается слишком высоко, словно его легкие наполнены гелием, и кажется, что голова вот-вот отделится от туловища и медленно поплывет по ветру, как белый воздушный шарик.
– Мы все несовершенны, мистер Руиз. Мы совершаем ошибки и страдаем от их последствий. Но разница между мной и вами заключается в том, что у меня есть Господь. Он будет судить меня и освободит. А вы когда-нибудь думали, кто судит вас?
Он выглядит весьма уверенным. Почему? Возможно, знает о новом требовании выкупа. Любое предположение о том, что Микки жива, автоматически гарантирует его освобождение.
– Зачем сюда приезжает миссис Карлайл?
Он поднимает руки,
как будто сдается, и снова кладет их на стол.
– Она хочет знать, что я сделал с Микки. Беспокоится, что я могу умереть, так никому и не сказав.
– Ты пропускаешь уколы инсулина.
– Вы знаете, что происходит, когда впадаешь в кому? Сначала становится трудно дышать. Во рту пересыхает. Давление падает, а пульс учащается. У меня темнеет в глазах, потом они начинают болеть. Наконец, я теряю сознание. Если ко мне быстро не прийти, то почки совсем откажут, а мозг непоправимо пострадает. Вскоре после этого я умру.
Кажется, он смакует эти подробности, словно с нетерпением ожидает мучений.
– И ты рассказал миссис Карлайл, что случилось с Микки?
– Я сказал ей правду.
– Скажи и мне.
– Я сказал ей, что я не невинен, но невиновен в этом преступлении. Я грешил, но
этого
греха на моей совести нет. Я верю, что человеческая жизнь свята. Я верю, что дети – дар Божий, что они рождаются чистыми и невинными.
Они могут поступать зло и жестоко только потому, что мы учим их злу и жестокости. И только они одни могут судить меня.
– И как же дети будут тебя судить?
Он смолкает.
Пятна пота у него из-под мышек расширились и слились друг с другом, отчего рубашка прилипла к телу, и мне видно каждую складку и морщину. Но на спине, под рубашкой, заметно что-то еще. Почему-то ткань полиняла и стала желтой.
Чтобы видеть меня, Говарду приходится поворачивать голову через правое плечо. Это вызывает у него легкую гримасу боли. В тот же миг я резко перегибаюсь через стол. Не обращая внимания на его крики, поднимаю на нем рубашку. Его тело похоже на переспелую дыню. Жестокие раны пересекают спину, сочась кровью и какой-то желтоватой жидкостью.
К нам подбегают охранники. Один из них зажимает ему рот платком.
– Приведите врача! – ору я. – Шевелитесь!
Выкрикиваются указания, кто-то звонит по телефону.






