Камаль, ко-торому было девятнадцать, схватил меня за коровником, сбил с ног, прыгнул на меня и стал душить и бить головой о землю.
– Собака!
– кричал он.
– Убью!
Я лягнул его ногой изо всех сил, еще раз, ... пять раз. Он заревел от боли, отпустил меня и упал на колени. Я вскочил на ноги и схватил вилы. Камаль пополз, все еще со-гнувшись, и ринулся на меня. Я ударил его, он снова вскрикнул и, шатаясь, побрел по ко-ровнику. Он нашел другие вилы и угрожающие двинулся на меня.
– Собака!
– прошипел он.
– Камаль!
– Он повернулся к вошедшей матери.
– Не трогай Ишмаеля!
– Что ты знаешь, сумасшедшая старуха! Свинья! Ибрагим даже не спит с тобой!
– Сегодня он позвал меня к себе в постель, - спокойно сказала она.
– И у меня есть
кое-что интересное, чтобы рассказать ему.
Среди равных себе по возрасту и росту Камаль никогда не слыл бойцом. Он мог за-щититься только потому, что был сыном мухтара и умел читать и писать. Он мгновение подумал и опустил вилы.
– Никогда больше не трогай Ишмаеля, - повторила мама. Она взяла вилы из моих рук и поглядела на нас, одного и другого.
– Никогда, - повторила она и вышла.
– День придет, - сказал Камаль.
– Зачем нам быть врагами, - сказал я.
– Есть еще тридцать участков, о которых я от-цу не сказал. Если мы договоримся, мне надо половину.
– Тебе рано играть в такие игры, Ишмаель, - сказал он.
– Я хочу половину. И мою половину ты будешь отдавать маме.
– А дядя Фарук?
– Ему - из твоей половины. Дяде Фаруку лучше бы быть поосторожнее, отец готов выгнать его из деревни. Ну как, согласен или нет?
Кипя от злости, он кивнул в знак согласия и вышел.
Когда мы с мамой через несколько дней снова спали вместе, она погладила меня по голове и сто раз поцеловала, плакала и говорила, как она мной гордится.
Вот так, не достигнув еще и девятилетнего возраста, я уже знал главный закон араб-ской жизни. Я против своего брата; я и мой брат против нашего отца; моя семья против родственников и клана; клан против племени; а племя - против всего мира. И все мы - против неверных.
Глава
третья
"Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиной Аялонскою!". Так Иисус Навин просил о свете, чтобы при нем разбить своих врагов.
Деревня Таба занимает небольшую, но стратегически важную высоту в Аялоне, ко-торый считают то долиной, то равниной. Перед первой мировой войной германские ар-хеологические раскопки обнаружили на этом бугорке останки цивилизованного человека, датируемые более чем четырьмя тысячами лет назад. Если бы вам надо было попасть в Иерусалим с моря через Яффу, двигаясь на юг и восток, то пришлось бы попасть на рав-нину через пару сторожевых городов - Рамле и Лидду, где, как полагают, святой Георгий держал свой суд.
Через десять миль вы подошли бы к холму, где находится деревня Таба - она стоит как часовой у ворот Иерусалима.






