Я отправился в единственное место, к единст-венному человеку, кто дал мне теплоту и уют. Было заметно, что Нури Мудгиль боится за меня. Я снова и снова бормотал, что все еще люблю Ибрагима. Кажется, он знал, что я сломаюсь. Понимаете, я не говорил о Наде после ее убийства. Я заставил себя не думать о ней. А потом я произнес ее имя и без сил упал ему на руки.
– Скажите мне, где она, доктор Мудгиль. Я должен забрать ее туда, где она будет покоиться в мире.
– Нет, - сказал он, - ты не сможешь этого сделать.
– Я должен.
– Ты не сможешь, - твердо повторил он.
– Что же вы пытаетесь мне сказать?
– Не теперь, Ишмаель, потом...
– Скажите. Я требую, чтобы вы мне сказали!
– От нее ничего не осталось. Ее разбросали в ста местах в этой ужасной свалке возле реки. Пожалуйста, больше ни о чем не спрашивай...
Я закричал:
– Я отомщу!
Он тяжело вздохнул.
– Да, - тихо сказал он, - конечно, ты отомстишь...
конечно, ты отомстишь...
Я забегал по комнате, хотелось лопнуть. Я стоял перед ним и трясся...
– Почему я не могу плакать... я хочу плакать... Почему я не могу плакать!
– Я упал на колени и ухватился за него.
– Что мы наделали!
– крикнул я.
– Зачем! Зачем! Зачем! За-чем!
Он держал на коленях мою голову, гладил меня, и я рыдал, пока не осталось больше слез. Вспышка умирающего солнца заполнила комнату, и вслед за ней мы остались в тем-ноте.
– Почему?
– шептал я, - почему?
– Вы были трое прекрасных людей, которые страстно любили друг друга. Но вы ро-дились в такой культуре, где нет места для выражения такой любви. Мы прокляты среди всех живых существ.
– Что будет со всеми нами?
– сказал я, и это был не то вопрос, не то стон.
Он погрузился в долгое молчание. Я смотрел, как его тень покачивалась, когда он вздыхал.
– Вы должны мне сказать, доктор Мудгиль.
– Я скажу тебе, - сказал он мягко, с болью.
– У нас нет позволения любить друг дру-га, и мы давным-давно утратили способность этого. Так было записано двенадцать веков назад. Наше главное наследство - ненависть. Десятилетие за десятилетием, поколение за поколением, столетие за столетием мы воспроизводим себя в ненависти. Возвращение ев-реев спустило с цепи эту ненависть, она взорвалась дико, бесцельно, в огромную
силу са-моуничтожения. Через десять, двадцать, тридцать лет исламский мир начнет в безумии пожирать себя. Мы не умеем жить с самими собой... никогда не умели. Мы не умеем жить с внешним миром или приспособиться к нему... и никогда не умели. Мы не способны к переменам. Дьявол, делающий нас безумными, ныне пожирает нас. Мы не умеем остано-виться. И если нас не остановят, мы пойдем, вместе с остальным миром, ко Дню Сожже-ния. Теперь, Ишмаель, вы видим начало Армагеддона.
...Не знаю, когда именно чернота охватила меня...
Я упаковывал свой чемоданчик перед отъездом, и вдруг руки мои перестали держать вещи... в голове туман...






