И только засыпать начала, Бородулин так же твердо, как по сердцу молотом:
– Он давно дома у себя...
Анна поднялась - темно. Кто загасил? Где солнце? Где Андреюшкино солнце?
– Иван Степаныч! Даша!
– кричит Анна.
Никто не отозвался. Только в углу, где рукомойник, капелька по капельке булькала в лохань вода.
– Иван Степаныч, Иван Степаныч!..
– идет босиком, простоволосая, половицы поскрипывают, двери сами собой отворяются.
Надо бегом, радостно стало, надо по задворкам, как тогда, как раньше...
– Ну, куда ж ты, стой!
– Даша схватила ее сзади.
– К нему... к Андрею.
– Да ты
что? Очухайся...
– Иван Степаныч сказал...
– Пойдем, пойдем... Когда это? Он вечор еще уплыл. Чего ты мелешь. Да и-и-ди-ка, телка!
Полная луна стояла в небе. Анна поглядела на луну, на голубую церковь, на Дашины черные глаза.
Стало быть, сон...
– А Анна-то тово...
– сказала поутру Даша и постукала пальцем по лбу.
Старухи приплелись, застрекотали. То с уголька советуют спрыснуть может, отведет, то в подворотню пролезть голой да на месяц по-собачьи взлаять. Хорошо бы за упокой подать, батюшка добрый, ему только бутылку посули, отслужит панихиду, это помогает: душа у Андрея скучать начнет, ангел божий на дорогу выведет - иди.
Анна старух разглядывает, виски сжала ладонями, голова болит. А старухи пуще; голоса крикливые, друг с дружкой сцепились, орут, слюнями брызжутся.
– Колдовка!
– кричит горбатая.
– Твое дело по ночам коровам вымя выгрызать...
– От колдовки слышу! Тьфу!
– вскочила хромая, топнула кривой ногой и вся в дугу изогнулась.
– Ты вот свиньищей оборачиваешься, оборотка чертова...
– Ну, ты... потрясучая!..
Анна стонет, голова гудит. Хоть бы Иван Степаныч пришел да выгнал. А старухи пуще.
Анна тихонько ноги спустила да рукой к ружью, - и страшным голосом на старух:
– Уходите...
Старухи, как овцы, стадом в дверь.
А по селу прокатилось: кедровская девка спятила.
Приехал из волости урядник, собрал сход.
– Искали, ребята?
– То-ись, скажи на милость,
всю тайгу выползали.
– А покличьте-ка ее, эту фефелу-то вашу... как ее?..
Стали Анну звать - не идет, староста пришел - не идет, приказано силой взять.
– Ну, иди... Чего ты, право?
– Пошто я ему? Изгаляться, что ли?
– сверкнула она взглядом, однако пошла.
Урядник на завалинке сидит: ногу отставил, руку в карман, глаза навыкате, усы строгие, сам "с мухой".
– Ого, кобылица какая... Ядре-е-ная...
– облизнулся он на Анну.
– А ну-ка, говори, сударыня... Ты трепалась с Андреем, с политическим? А?
Анна гневно сдвинула брови и тяжело задышала, косясь через плечо на урядника.
– Ты оглохла?
– пьяно кричал он.
– Я те уши-то прочищу... потаскуха мокрохвостая!..
Как под бичом вздрогнула Анна.
– Бесстыжий... Тьфу!
– злобно плюнула ему в лицо.
– А-а-а... Так?!
– блеснув на солнце перстнем, он со всей силы ударил ее в висок.
– Ой, ты...
– обхватила Анна голову.
– Зверь!..






