– Тятенька...
Пров не слышит: высокой стеной скорбь его окружила, как ночь среди бела дня окутала. Но где-то огонек дрожит: может, оклемается, может, придет в себя Анна. А эти двое - пусть живут, мир бродяг приютит, пусть только помалкивают, а старика того убиенного погребению всей деревней предадут, - что ж, дело божье, суд божий. Мир смолчит, сору не вынесет: друг за дружку ответ держать будут, порука круговая. Андрея можно упросить, поклониться ему: годова у него не мужиковская, научит...
– Ну, ну...
– вслух роняет Пров и уже веселей поглядывает на кудрявую возле часовни рощу.
По дороге от деревни мужик скачет. По дороге от деревни впереди всех Матрена бежит, за ней ребята, за ними толпа с горы спускается.
XXXI
Подвыпившая Даша в ногах валялась у Устина:
– Дедушка ты мой светлый... Ослобони мою душеньку... С панталыку я сшиблась, дедушка...
– Никто, как бог...
А уж толпа вливалась в деревню. Все, кто оставался с Устином, поспешили навстречу.
Даша ничего не видела, кроме добрых глаз Устина.
– Судите меня, люди добрые... я, потаскуха, с Бородулиным жила... Солдатка я... воровка я...
– она громко сморкалась, утирала слезы и, ползая, хваталась за Устиновы босые ноги. Устин приседал, удерживая равновесие, и, весь нахохлившись, скрипел своим стариковским, с огоньком, голосом:
– Совесть, мать, забыла... Бесстыжая ты...
– У Бородулина деньги я украла... А не бузуи... Ох, светы мои...
Устин гневно всплеснул руками:
– Ведь ты... Черт ты... Ведь бузуев-то... Ах ты ведьма!..
– Хорошень
меня... Задави... Убей...
Вдруг, испугав Устина, Даша взвизгнула и бросилась к подъехавшей телеге:
– Аннушка! Девонька!..
– Тпру!
– пробасил Обабок.
– Приехали...
– Молись, ребята, богу, - выдвигаясь из вновь выросшей толпы, проговорил какой-то старик.
– Чего - богу... Айда домой, - сказал Пров.
– Понужай, Матрен, кобылу-то.
– Стойте!
– крикнул Устин с крыльца часовни и сердито одернул рубаху.
А тем временем Анну сняли с телеги, напоили холодной водой. Она всем улыбалась и что-то говорила торопливым, не своим голосом, проглатывая слова.
К дому повели ее.
– Стой, Пров! Вернись!..
– Я чичас приду, Устин... Ишь, дочерь-то...
– Стой ты... До-о-о-черь... А где еще двое, где они?..
– и Устин мотнул рукой на Антона с Ванькой.
Даша к Устину, к Прову, к Андрею лезла, что-то выкрикивала и голосила, но ее оттирала толпа.
– Куда старика дели? Где еще молодой, толсторожий?..
Толпа молчала.
Цыган сказал:
– Одного только кончили... Старика...
– Та-а-ак...
– протянул Устин.
– А другой, однако, убег... Толсторожий-то...
– закончил Цыган и нырнул в народ.
Толпа перешептывается и угрюмо гудит.
– Так, молодцы, так...
– затихая, говорит Устин, вкладывает руки в рукава и опускает низко голову.
– Значит, убили?!
– вскидывая вдруг голову, резко сечет толпу.
Толпа мнется, ежится.






