Мужики переглядываются, переступают с ноги на ногу, растерянно покашливая и поправляя
шапки.
– Хороши молодчики... Ловко... Ай да Пров Михалыч... Ай да староста...
Пров трясущимися руками прицепляет на грудь медную бляху и, кланяясь Устину, и Андрею-политику, и бродягам, и всей толпе, тихо говорит:
– Бог попустил... Терпенья нашего не стало...
– Голос дрожит, брови высоко взлетели.
В толпе закричали:
– Он не своей волей... Мир так порешил...
– Согласья... Мир... Мир...
– Значит, собча...
– Эфто верно, что...
Пров перевел глаза на толпу и враз почувствовал в ней родное и кровное. Он часто замигал, передернул могучими плечами, загреб в горсть бороду и вдруг повалился перед Андреем на колени:
– Мы - люди темные... Мы - люди забытые... Обернитесь, батюшки, на нас... Отцы родные.
Толпа недовольно зашумела. Ей непонятно было, что долгобородый могутной Пров, староста, упрашивает какого-то бродяжку, человека никудышного.
Там, в тайге, Андрей все поведал Прову, всю душу открыл. Коротко сказал Андрей, но слова его в самое сердце Прова пали.
И потому Пров, плача, шепчет:
– Обернитесь на нас, батюшки... Защитите.
У Андрея зарябило в глазах. Он пытался приподнять с земли Прова, но тот тряс головой и, крепко сжав
на груди руки, не переставая твердил:
– Кланяйся, мир хрещеный... Все кланяйтесь... И бродягам кланяйтесь...
– Стой!
– кричит властно Устин.
– Слушай...
Ванька с Антоном приподнялись дубом на телеге, впились в Устина и разинули рты.
Все затаились, замолкли. Все почуяли теперь большую за собой вину и грех. Всем не по себе сделалось. Замерла толпа.
Огромный Кешка утирал рукавом глаза, стараясь остановить прыгающий подбородок. Сморкались бабы, кряхтели, виновато почесываясь, мужики. Только Тимоха-звонарь весело улыбался и смотрел на все, как на петрушку об ярмарке.
Устин прошел проворно в часовню, опять вышел, держа псалтырь.
– Вот что, православные...
– высоко подняв книгу и потрясая ею, начал Устин.
– Я все попалил... Пожарищем вас с разбою возворотить пытал... огнем... Я все сжег... Мне, православные, ничего не надо. Я уйду
от вас.
Он переступил с ноги на ногу и горько вздохнул.
– Вы, хрещеные, как волки... Это не жисть, робяты... Это один грех...
И вместе с древним Устином многие вздохнули горько и стыдились поднять от земли взгляд.
– А тут еще эвона что затеяли: человека убили...
– возвысил до конца свой голос Устин.
– Эх вы-ы-ы...
Антон, стоя на телеге, низко Устину поклонился. Поклонился и Ванька Свистопляс.
– Вы эвон какую напраслину на них взвалили...
– Как напраслину?! Чего мутишь?!
– раздались возмущенные крики.
Толпа зашумела, зарокотала, как по камням река.
– Слушай!!
– махнул Устин.
– Разве они деньги-то у купца украли?.. Нет, врешь!.. Эн тут баба в ногах валялась из Назимова, каялась... А коров? Спросите-ка Варьку Силину... Кто?..
– Как кто? Они же...






