Увидев бывшего сотского, шульц обратился к нему:
– Вернулся?! Где это ты пропадал?
И, не дожидаясь ответа, быстро направился в приказ. Танхум последовал за ним. Осторожно, на цыпочках, он вошел в помещение и стал рассматривать пожелтевшие от времени, засиженные мухами объявления, цветные плакаты, пережившие уже не одного старосту. Снова, словно впервые видя, начал Танхум шепотом читать приказы о мобилизациях и призывах на военную службу, указы об уплате податей и объявления об эпидемических заболеваниях скота.
На одном сильно запыленном плакате была изображена рябая корова с огромным выменем.
«Вот это корова! Ай да корова!» – подумал Танхум и потрогал пальцами нарисованное вымя, как будто эту корову можно было подоить.
Вдруг Танхум заметил, что шульц смотрит на него сердито. Густые седые брови его сдвинулись. Казалось, сейчас запрыгает его остроконечная бородка, и шульц начнет гневно кричать. Танхум на цыпочках подошел к столу и, заискивающе глядя на шульца, подал ему чернильницу.
Еще будучи сотским, Танхум научился с полувзгляда, по мановению руки старосты угадывать его желания. Он знал, что тому необходимо время от времени вымещать на ком-нибудь накопившуюся в его душе злобу. У него была потребность постоянно на чем-нибудь точить зубы. И шульц прежде всего, с самого утра, начинал грызть сотского, а уж потом принимался ругать колонистов за то, что они неисправно платят подати и штрафы и не выполняют распоряжений властей.
– Руки отрублю тому, кто убирает чернильницу со стола! – ни с того ни с сего набросился он на Танхума. А тот лишь покорно кивал и ждал, пока староста успокоится, вставляя порой со
льстивой улыбкой:
– Вот-вот, истинная правда!… Только и знают, что тащить. Не успеешь поставить на стол, – и готово, стянули,
Шульц ругал Танхума, распекал его, а тот добродушно смеялся, раскрывая свои толстые мясистые губы, как будто испытывал удовольствие от этой брани. Быть может, именно тут, около шульца, выработался своеобразный нрав Танхума, резко отличавший его от братьев. Внешне он казался тихим, безобидным; скрытный, замкнутый характер не выдавал его внутренней сущности. С людьми он держался так, что трудно было определить, добрый он или злой, веселый или, наоборот, мрачный; эта противоречивость часто вводила людей в заблуждение.
Наконец шульц угомонился. Танхум продолжал молчать и по-прежнему смотрел на него заискивающе, но шульц как будто перестал замечать его. Он листал длинную конторскую книгу, в которой было записано, с кого сколько податей причитается, и ругательски ругал недоимщиков.
Запыхавшись, ворвался в приказ смертельно бледный Гдалья Рейчук. Ошалелым взглядом посмотрел он на Танхума и бросился к нему, словно собираясь что-то сказать, но тотчас опомнился и подбежал к шульцу.






