– Да полно, – начал ее уговаривать муж, – ты ведь знаешь, сколько народу выгнала из дома война.
Шимен уже повернулся было, чтобы уйти,
но хозяин удержал его за руку.
– Неужели у тебя вместо сердца камень? – продолжал он увещевать жену. – Быть может, и твой сын вот так же бродит по дорогам, не зная, где приклонить голову.
Пройдя сени, Шимен вошел с хозяином в большую горницу. Чистота и порядок, которыми дышал каждый уголок, напомнили ему о довоенном уюте колхозных домов. В правом углу он увидел слабо мерцающую лампаду перед сумрачным ликом богоматери; на стене, между семейными групповыми фотографиями, висела фотография молодого красивого мужчины в фуражке с кокардой и с металлическим орлом на военном мундире; на плечах – погоны, по которым издали трудно было различить чин этого, то ли царского, то ли белогвардейского, офицера. Шимен подумал было, что это портрет хозяина в дни молодости, но, приглядевшись внимательно, понял, что ошибся. И все же эта фотография пробудила в нем подозрительность и беспокойство: он понял, что дом этот совсем не подходящее для него место. Раз уж портрет белогвардейца на виду повесили – значит, хорошего не жди! Но раздумывать было поздно. К тому же Шимен просто был не в состоянии двинуться дальше – он буквально падал с ног от усталости. Эх, уснуть хоть на часок в теплом доме, забыть обо всем, а там будь что будет!
Хозяйка подала ему небольшой таз с теплой водой и полотенце, хозяин принес поношенную, но чистую
рубаху, и Шимен умылся и переоделся. Раздобрившись, хозяйка хотела было покормить путника, но пока она сходила в погреб за простоквашей и картошкой, тот свалился на приготовленную постель и уснул мертвым сном. Ему казалось, что он дома, в Миядлере, разговаривает о домашних делах, а за окном Марьяша распевает во весь голос:
Воркует голубок с голубкой, Воркуют голуби весной…
Нет, тут что-то не так – ведь он же не Шимен Ходош, а Даниил Прокопенко, вспомнил он в полусне. Надо быть начеку.
И как бы в подтверяедение этому где-то рядом, за тонкой дощатой перегородкой послышались голоса. Разговаривали по-немецки:
– Er ist ein Partisan, ich glaube
21
, – сказал один, очевидно, по его, Шимена, адресу.
– Nein, nein
22
, – ответил второй, и все смолкло.
Сна как не бывало, и Шимен, сидя на постеленном ему хозяйкой тюфяке, напряженно думал:
«Надо уносить ноги, пока не поздно!»
Один из немцев тут же спросил у хозяйки на хорошем русском языке:
21
Мне кажется, что он партизан (нем.)
22
Нет, нет (нем.).
– Это наш Колька? Где он?
Дрожащим голосом хозяйка воскликнула:
– Иннокентий… Ты?! Я сразу узнала тебя, да глазам своим не поверила… Ждала тебя десять лет. Думала, и твои косточки тоже сгнили.






