– А разве он здесь? – вырвалось у матери, и на мгновенье счастливая улыбка озарила ее исхудалое лицо.
29
Мать (нем.)
Она
обвела глазами блиндаж, будто каким-то чудом ее Эзра мог очутиться здесь, рядом с нею.
– Вы что же – насмехаетесь надо мной? – спросила она, помолчав. – Как я могу говорить с моим сыном?
Где-то поблизости разорвался тяжелый снаряд, и толстые стены прочного блиндажа дрогнули под ударом воздушной волны.
– Это стреляет твой сын, – сказал генерал, – он недалеко отсюда. Попроси его, чтобы он перестал стрелять, скажи, что ты у нас. Читать умеешь? Нет? Ну, ничего, тебе подскажут. Скажи ему, чтобы он не обстреливал этот блиндаж. Сообщи, что ты находишься тут, рядом с миядлерским курганом.
Радист настроил приемник на нужную волну и объявил:
– Внимание! Внимание! Господин генерал, сейчас с вами будет говорить ваша мать Эстер Ходош.
На какую-то минуту в блиндаже водворилась тишина. Но вот радист взял Эстер за руку, подвел к приемнику, и переводчик стал ей подсказывать, что нужно говорить:
– Скажи: сын мой!
– Сын мой! – каким-то чужим, низким, приглушенным голосом повторила Эстер.
– Сжалься надо мною, над твоей старой матерью, – читал по заранее заготовленной бумажке переводчик. – Разве для того я тебя
родила, чтобы ты и твои солдаты расстреливали меня?…
Но Эстер молчала. И вдруг как бы из самой глубины ее сердца вырвался полный отчаяния крик:
– Сын мой! Если только есть на земле ад, то я в этом аду! Сколько раз я призывала на себя смерть!… Я готова принять самые жестокие муки, чтобы еще хоть раз увидеть тебя живым и здоровым! Миядлер, сын мой, стал погостом, а я теперь – живой мертвец.
– Что ты там мелешь, donnerwetter! Verfluchte!
30
– Фон Рейзен ударил Эстер кулаком в лицо. – Пристрелю, если не скажешь то, что тебе велят!
30
Черт возьми! Проклятая! (нем.)
– Сын мой! – снова крикнула Эстер. – Меня терзают, грозят убить, если ты не перестанешь стрелять. Стреляй!
Снова разорвался снаряд, сотрясая стены блиндажа, за ним другой, и голос Эстер утонул в громе разрывающихся один за другим снарядов, которые падали всё ближе и ближе – как бы покоряясь ее отчаянному призыву,
Бои вокруг Миядлера становились все ожесточеннее. Части противника снова и снова переходили в яростные контратаки, чтобы вырваться из стального кольца советских войск.
Генерал Ходош в эти дни перешел на новый наблюдательный пункт – в ригу на хуторе Тарасовка. Отсюда в полевой бинокль он уже ясно видел свой дом. Генералу очень хотелось хоть что-нибудь узнать у жителей хутора о судьбе своих близких, но спросить было не у кого: на хуторе не осталось ни души.
Возле
миядлерского кургана, откуда с ним говорила по радио мать, было тихо и безлюдно.
«Что там?… – подумал генерал.






