А вот теперь… Да, только теперь он осознал окончательность утраты своего собственного, лично ему принадлежавшего
бывшего.
Оно исчезло, это свое
бывшее,
бесследно растаяло, как тот вон красный фонарь последнего вагона поезда, увезшего Авдотью Сидоровну к ее последним дням.
Суходолов был далек от философских рассуждений, и потому горькую мысль, что вернуть себя в свое
бывшее
нельзя — воспринял просто и совершенно трезво. А что под этим «нельзя» скрывается уже нечто таинственное, он не подумал.
Не только сейчас, но и потом, позже — никогда он не пробовал представить себе, что всё, случившееся после встречи со старушкой Авдотьей Сидоровной, произошло по велению не совсем понятного ему нравственного закона.
Это он сам, Суходолов, теперь с документами на имя Семена Семеновича Уходолова кинулся искать Ксюшу. И не для того, чтобы вернуть себя в свое
бывшее.
Это невозможно. Но желание заглянуть в какой-то уголок своего
бывшего
бросало его из стороны в сторону.
И он нашел ее. Ксюшу. Он уже два раза украдкой наблюдал за нею. Она была так я же, как и прежде, с круглыми и ласковыми глазами, теперь, правда, в лучиках тонких морщин. Заметил он, что левую свою руку она несла прижатой к боку.
Это была Ксюша. Его Ксюша.
Подойти к ней Уходолов поостерегся.
«Испугается она меня, — подумал он. — Не поверит. Тогда — конец».
Потом он узнал, где живет Ксюша, разведал, что помещается она в одной комнате с другой «поселенкой», уже совсем седой женщиной, видать из «бывших».
Как-то в воскресенье он подошел к бараку. На завалинке сидела Ксюша с «бывшей», грелась на солнышке и слушала, что говорит «бывшая».
Уходолов завернул за угол барака и остановился. Вынув кисет из кармана, он принялся вертеть цигарку. Папиросная бумага была плохая, лопнула. Уходолов бросил эту цигарку и начал вертеть вторую. И вот тут до него донесся голос Ксюши.
— Разве ж можно делить на сознательных и отсталых, — говорила она, отвечая, видимо, на слова «бывшей», — на преданных и врагов? Так нельзя. Это
они
нарочно. Это они для того, чтобы не видеть людей, чтоб не признать, что у каждого своя душа и своя
собственная жизнь. Свои у каждого горести и свои печали.
У Ксюши — ласковый грудной голос.
«Об этом я, кажется, говорил той маленькой, сморщенной старушке, — подумал Уходолов, — которая прошлой осенью сидела у стены вокзала и не обращала внимания на сырой, пронзительный ветер и мокрый снег, падавший на ее покрытый грязью ватник».
Хотя нет, не так, поправил он себя, это я подсел к старушке, и она призналась, что ей некуда ехать, и что она не знает, зачем ее освободили из лагеря. А потом она рассказала о тамбовской мельниковой дочке с красивым именем
Ксюша,
оставшейся
там,
на поселении, со своею простреленной ручкой.






