Он опять взглянул на старушку, и ему стало страшно от догадки, что и она, моргая слезящимися глазами, тоже думает о смерти.
Час тому назад один поезд ушел к востоку. Только что отправился другой к западу. А старушка всё сидит, даже не сделав движения, чтоб стряхнуть с себя снег.
— Ты куда, бабка, едешь? Вон уже было два поезда, а ты, смотрю, всё сидишь и сидишь? Вроде бы чего-то ждешь.
— Мне, сынок, ехать некуда, — ответила она спокойно.
— Так-таки некуда. И сама не знаю, чего жду.
— Как так не знаешь?! — удивился Суходолов. — Откуда ты?
— Оттуда, — шевельнув пальцами, сказала старушка. — Сверху. Кулачка я. Освобожденная. Таких как я, калек, с местов поселения отправляют. Кого куда. Одного туда, другого сюда, а меня, значит, к родным местам. Да только зачем — не знаю. Всё равно — не доеду.
— Так откуда ж ты, бабка? Из лагеря?
— Лагерь — это дело давнее. После лагеря было поселение. Из поселения, слышишь, и списали меня. Литеру дали, то есть билет казенный, и бумажку. Документ на волю. Это после стольких-то годов… вышла, говорят, милость такая, амнистия называется, ленинская.
— Какая ленинская?
Ленин вон уже когда помер.
— Всяк человек к смерти приписан, — согласилась старушка. — Это верно. Да только амнистия. Так бабы на поселении толкуют. Может обманывают меня, старую, не знаю. Да ты чего стоишь? Присядь, что ли?
Суходолов опустился на корточки и, прислонившись к стене, спросил:
— А зовут тебя как?
— Авдотьей, — ответила старушка и немножко помолчав, добавила: — Авдотьей Сидоровной.
— Горя вы большого, Авдотья Сидоровна, нагляделись.
— Как тебе сказать? Счастье — оно неприметное. А го ре? Горе сам знаешь, всяк и враз видит. Вот, слушай, была у нас на поселке одна бабка. Тоже наша, тамбовская, так она..
— А ты тамбовская? — с захолонувшим сердцем спросил Суходолов.
— А то как же! Может слышал: Сампур? Богатым селом жили.
— Слышал про Сампур, — неуверенно подтвердил Суходолов. — Слышал.
— А может и ты из тех краев?
Суходолову хотелось всё рассказать о себе, вплоть до того, как ушел он от отца после окончательного с ним разговора. Но не рассказал, а спросил:
— Ну и что же там, на поселении, говорила та тамбовская бабка?
— Да вот про горе свое. Она, слышишь, м ельникова дочка, и парень к ней сватался. Да в те поры там Антоновщина
гуляла. Против товарищей. А парень ее подался к красным. Батьку ж ее, мельника, на расстрел потянули, а она, дочка, кинулась оборонять отца. А в нее охальник и грохнул из пистолета.
— Авдотья Сидоровна! — схватив старушкину руку, крикнул Суходолов. — Бабку ту как звали? Говори!
— Бабку звали, прямо тебе скажу, красивым именем. Ксюшей звали! А жила она у нас на поселении калечкой, потому после прострела левая ее ручка не работала.






