Руки Ивана Ивановича чуть дрожали, когда он наливал:
— А вы? Не желаете? Боевые сто грамм? Наркомовские?
— Воздержусь. Выпью после победы.
— Тогда погибнете трезвым.
Хозяин
выпил залпом и объяснил:
— Он толкает речь перед личным составом части. Многие из них переодеты в гражданское, изображают прессу. Но съемка ведется.
«Как я и предполагал», — подумал Рокотов.
— Разумеется, запись будет засекречена.
— Тогда какой смысл в Боровикове вообще?
— Пролоббировать бурение. Потом по ТВ покажут часть записи… Крупный план. Вам все теперь ясно?
— Еще нет. Кто будет «сигналом» для датчиков? Я слышал, что для этого нужно присутствие живого существа.
— Один изрядно провинившийся человек. Не сумевший задержать проныру-шпиона.
— Вы посадите в камеру Коротаева?
— Точно. Он слеп и ничего не испортит. Да там и портить нечего, все находится под панелями…
— И он уже там?
— Там, да.
— Чья это идея — с датчиками?
Хозяин
кивнул на доктора Афиногенова, сейчас необычно молчаливого и смирно лежавшего ничком.
— Почему возникла надобность именно в таком способе?
— Вот этого я не знаю и сам. Я думаю, это какие-то личные соображения доктора. Он вообще человеколюбивый у нас. Как вы думаете, почему я все вам это рассказываю?
— Почему?
— Потому что вы покойник. Вам не уйти.
— Вы опережаете события.
— Ненамного.
Рокотов напрягся:
— На какое время назначен взрыв?
Иван Иванович посмотрел на большие дорогие часы — еще один атрибут, не свойственный штабному помещению обычной воинской части.
— Недостаток докторских датчиков в том, что они в известном смысле непредсказуемы. Взрыв может произойти через пять минут… или через полчаса. Все это не имеет для вас никакого значения. Для нас тоже.
— Отчего же, имеет. Последний вопрос… — Рокотов помедлил. — Вам не жаль Питера?
Хозяин вздохнул. Владу даже почудилось, что на его и без
того водянистые глаза навернулись настоящие слезы.
— Жаль, — молвил Хозяин с чувством, — Я любил этот город. В блокаду выстоял, а тут приходится… Но обстоятельства требуют жестких решений.
— Чьи обстоятельства?
— Мои, — удивленно ответил Иван Иванович. Он сразу сообразил, что сморозил глупость и гадость, но слово не воробей.
— Значит, если убрать одну из первопричин, город можно было бы спасти?
— Очевидно, да.
— Тогда очевидно, что вам — первая пуля.
С этими словами Рокотов выхватил ПМ с глушителем. Иван Иванович отшатнулся в кресле, задев бутылку; та упала со стола и покатилась по богатому ковру — очередному предмету роскоши.
Пистолет издал характерный металлический звук, и во лбу Ивана Ивановича образовалось отверстие. На ковер упала гильза.
— Сукин сын, реформатор, гусак, — произнес Рокотов, вставая. — Культуртрегер долбаный, лучший друг детей.






