Но это его не
устраивало. Потом, когда меня ничего, кроме него не интересовало, он нервничал.
Сейчас мне, в общем-то, все глубоко безразлично. Но не я тому виной. Думаю, он это
понимает, и взгляд у него иногда становится виноватым.
— Он изменил меня, поломал мою волю, и навсегда стал частью меня, — сказала
принцесса Мэй, жена принца Фу-Дзю, — а когда это случилось, бросил меня.
Это цитата из книги "Записки придворной дамы", которую он как-то принес домой.
Иногда я читала ее, иногда он успевал взять книгу, в общем, закончили мы ее читать
примерно в одно время. И от меня не
укрылось то, что, читая этот отрывок (я видела
номер страницы) он быстро взглянул на меня. Бедный. Он и в самом деле думает, что я
мучаюсь.
— Бедная, — он погладил меня по голове, — ты, наверное, мучаешься.
— В смысле? — мне иногда нравится делать вид, что я совсем, ну, ничегошеньки, ни
черта, или, как он говорит, ни хрена, не понимаю. — С чего это?
— Ну, — сразу растерялся он, — сидишь дома. Я тебя… подавляю, что ли?..
Я жму плечами, и режу хлеб. Он начинает злиться, и мы ложимся спать спиной друг к
другу. Я на правом боку, он на левом. Хотя на левом ему спать не следовало бы: иногда
у него болит сердце и тогда он просыпается, всхрапывая.
— Ты любишь животных, — я варила куриные головы для кота, а он был в хорошем
настроении, потому что поел, — знаешь, я бы купил тебе зоопарк, если б мог. Мне
кажется, там бы ты была на своем месте.
Но уже к вечеру он возвращается впивший и злой. Сидит на табуретке у окна, и глядя
на чернеющие на подоконнике крошки, нудит:
— Ты сидишь, сидишь, и ни хрена не делаешь. Ни хрена не делаешь. Целыми
днями. Сходи, что ли, на биржу труда. И не смей говорить, что я попрекаю тебя
деньгами!
— Я разве что-то гово…
— Ничем я тебя не попрекаю! Это тебе нужно для себя же. И для меня. Но не из-за
денег. Мне нужна
личность, понимаешь? Личность.
— Понимаю.
— Так сделай что-нибудь. Что-нибудь сделай!
Я разглядываю обои в углу. Ничего разглядеть там невозможно, потому что комната не
освещена, только телевизор работает, но так не видно слез. А у него через полчаса
хорошее настроение, и он пялится в телевизор, азартно переживая из-за дела "Юкоса".
— Так ему, — бьет он кулаком в ладонь, — мать его, и надо! Вот ведь мудила, а?
И поворачивается ко мне. Он, видно, меня спросил. Я слабо улыбаюсь, — но получается
совсем не так, как раньше, — и говорю "ну да, конечно". Он кивает, и поворачивается к
телевизору. Там, — как и во время 10-часовых, и 12-часовых, и 3-часовых, и 5-часовых,
новостей, — идут еще сюжеты про Америку, про новые самолеты и танки, про
израильтян и арабов, про Ирак, и в конце что-нибудь про культуру. Он смотрит новости
постоянно. Сидит на табуретки, сгорбившись, и постукивает пятками об пол.






