По вечерам Эаннатум поднимался на вершину огромной башни, -
древние шумеры были мастера на такие, — и предавался любви с Луной. Так он, по
крайней мере, всем говорил. Ясное дело, шумеры восхищались, и все ждали, когда
богиня-Луна снесет им яичко от папы Эаннатума. Задумка, конечно, великолепная.
Боюсь, мне ее повторить не удастся. Это будет единственная деталь биографии
Эаннатума, которую я, в отличие от остальных, — пусть не в полную величину,
но все-
таки, — не сумею повторить.
Нет, не то, чтобы у меня не было денег на какую-нибудь богиню. Да и Луну при
желании можно трахнуть. Причина совсем другая.
Где я найду шестьдесят шумеров?
"Юкос"
— Ты сидишь, сидишь, и ни хрена не делаешь, — говорит он, — целыми днями.
Сходи, что ли, на биржу труда.
От обиды у меня на глаза наворачиваются слезы, и я отворачиваюсь к окну. На
подоконнике, рядом с прищепками, прыгает воробей. Вверх и вперед. Когда я
занималась плаванием, тренер говорил нам: никогда не рвитесь вверх, вам нужно
плыть вперед, вперед, понимаете? Нечего прыгать тут. Только вперед. А ты, Ира,
какого черта застыла, и опять с
раскрытым ртом? Воробей прыгает еще раз, и
поклевывает хлеб. Это я оставила. С утра. Черный. С семенами подсолнечника. Семена
не жареные, поэтому такой хлеб можно есть всем, всем, всем. Даже людям, больным
сахарным диабетом. Ни я, ни он, ни чем подобным не больны, — уверена, что и воробей
здоров, — но мне нравится покупать здоровые продукты.
— Мне нравится покупать здоровые продукты, — говорю я, и, спохватившись,
добавляю, — схожу, обязательно схожу. Найду я себе работу.
Он садится на стул, и складывает руки. Лицо у него усталое. Он сейчас, конечно,
пойдет на попятную. Он всегда идет на попятную. После того, как скажет гадость.
— Ты пойми, — убеждая, он неубедителен, — пойми ты, дело не в работе этой. Да и
черт с ней. Я просто хочу, чтобы ты хоть чем-нибудь занималась. Понимаешь?! Хоть
ЧЕМ-НИБУДЬ, Хобби. Увлечение. Чтобы ты крестиком вышивала. Вязала крючком.
Занялась
дизайном. Фотографией. Конным спортом.
— Хорошо, — я думаю, что вечером надо выйти
Я думаю, его приводит в отчаяние то, что у меня нет никаких увлечений, кроме него.
Да и он уже — вряд ли мое увлечение. Когда-то, очень давно, я все время чуть
улыбалась. Ну, не то, чтобы улыбалась, но уголки моих губ были чуть подняты, и он
любил, — я знаю, любил, — брать меня за подбородок, и глядеть в мои губы. Еще он
спрашивал:
— Почему ты улыбаешься? Ну, скажи, ну, почему?
Все время. Я молчала, потому что ответить мне было нечего. Со временем я улыбаться
перестала. И он сейчас скучает, — я знаю, скучает, — по той, улыбающейся, мне.
Мужчины. Если игрушка им очень нравится, они ее ломают, а потом перестают ей
интересоваться, — она ведь поломана!
Раньше, давным-давно, я, может, интересовалась чем-то еще, кроме него.






