Молодые охотники, возбужденные видом крови и ее едким свежим духом, стали отходить от деревьев и все теснее смыкать кольцо, норовя замкнуть его и не дать раненому уйти в сторону от ямы, туда, где он мог скрыться и затаиться среди толстых гнилых стволов и густых переплетений корней деревьев, вывороченных силой разъяренного Кнорра, всесильного и всепроникающего духа, то
мирно несущего на своих невидимых крыльях стаи перелетных птиц, то вдруг сокрушительными ударами ломающего дубы, чьи стволы, взявшись за руки, едва могли охватить три или даже четыре человека. Зейг мог уйти в этот непроходимый бурелом; даже раненый, истекающий кровью, он мог проползти в щели между поваленными стволами и, погрузившись в одну из ям под вывороченным деревом, надолго затаиться в воде, дыша сквозь мох, покрывающий края ямы. Мог, но не сделал этого, ибо тогда в жертву по жребию или по выбору Верховного Жреца принесли бы одного из молодых охотников.
— Гий-ох-ха! Гий-ох-ха! — выкрикивал Янгор, перебегая за спинами мальчиков и покалывая наконечником копья тех, кто еще не метнул копье. Третье древко мелькнуло в воздухе и настигло спину Зейга. Эрних, медленно идущий вслед за разорванным строем, услышал негромкий, но тяжелый и пронзительный вздох — предвестник скорой и неминуемой смерти, разделявшей то, из чего состоял человек, между главными духами: кровь сливалась с Ликом Воды, свет глаз возносился к Сингу, дыхание поглощал Кнорр, а все остальное уходило в землю и возрождалось силой Раана в виде зверей, трав и деревьев.
Как Зейг подполз к самому краю ямы, как упал в нее, Эрних не видел: все скрыли мечущиеся спины, ноги, яростно утаптывавшие колючую траву, и руки, мелькающие над головами и забрасывавшие яму комьями земли. Когда все было кончено, Янгор развернулся и прошел мимо Эрниха, даже не повернув головы. Теперь он был самым сильным воином и охотником племени, а такому человеку не пристало снисходить до упреков юнцу, не сумевшему как следует выпустить камень из пращи. Даже если этот юнец был его сыном.
И вот сейчас Янгор стоял на выступе и придерживал коленом большой валун. Но криспы отступили и на этот раз; вид живого огня заставлял их подламывать под себя свои неуклюжие подпорки, вжиматься в землю и, почти слившись с ней, уползать в гнилой, источенный насекомыми бурелом. Никто никогда не видел, чтобы крисп нападал на человека, но, когда во время больших зимних охот растянутая на полдневный переход цепь загонщиков внезапно редела на несколько голосов и дичь уходила в эти безмолвные бреши, на истоптанном лапами и копытами снегу находили тела с пробитыми и пустыми черепами: невидимый враг подступал сзади, пробивал затылок и высасывал мозг от глазных ям до шейных позвонков. Охота прекращалась.






