Тела погибших переносили в Святилище — огромный каменный кратер с блестящей плоской чашей на дне, при ударе камнем издававшей глубокий, идущий словно из самых недр земли звук. Здесь собиралось все племя. Каждый занимал свою, выбитую в склоне нишу и смотрел, как Верховный Жрец поочередно отделяет головы от тел, разложенных внутри чаши наподобие лучей Синга. На черном холодном небе сияли яркие неподвижные звезды, от мороза трещали в лесу древесные стволы, но внутренность кратера была наполнена ровным теплом, словно кто-то в глубине непрерывно поддерживал под ним огонь. По знаку Верховного вокруг чаши собирались зрелые, но еще не познавшие мужчин девушки; он передавал им отделенные от туловищ головы, затем простирал руку к чаше, и по этому знаку над обезглавленными телами поднимался плотный голубоватый туман, поедавший останки павших. Когда туман рассеивался, чашу обступали старухи и длинными камышовыми метлами сметали оставшийся пепел в глиняные кувшины. Девушки передавали
им головы и возвращались в свои ниши. Верховный медленно обходил чашу по кругу, внимательно вглядываясь в отражения звезд. Иногда он останавливался, прикасался жезлом к краю чаши, называл два имени, и тогда девственница и юный охотник поднимались по склону кратера и уходили в лес.
Головы, освобожденные от мозга, уносили в пещеру и насаживали на острия Игнамов, окружавших озеро. В этом озере рожали младенцев, зачатых в Ночь Священного Погребения. Старухи со смоляными факелами в руках подводили роженицу к воде и погружали ее по грудь. Озеро курилось едким удушливым дурманом. Бледно-зеленые пики, пробивавшие высокий свод, казались порождением растаявшего и просочившегося сквозь землю снега, впитавшего на своем пути соки камней и растений. Роженица тяжело дышала и стонала, разбрасывая по черной поверхности воды распущенные волосы. Тихо и ровно шипело пламя факелов, поедая сосновую смолу и отражаясь в воде рваными красными хлопьями. И вот над водой появлялась голова младенца — бугристый комочек, облепленный черными волосками. Но однажды головка оказалась светлой, как молодой одуванчик, и повитуха, подняв дитя над водой и подкинув его в своих жилистых длиннопалых руках, воскликнула: «Эрних!» Удушливый желтый туман над озером внезапно рассеялся. «Эрних!.. Эрних!..» — забормотали, шлепая губами, старые Жрицы. Роженица подняла над головой руки и омыла бледное лицо, темневшее провалами щек и глазниц. Старухи стали передавать ребенка из рук в руки, пронося маленькое, подергивающее ручками и ножками тельце над зыбким пламенем факелов. Ребенок дрожал и норовил выскользнуть из сухих цепких ладоней, покрытых крупной чешуей старой омертвевшей кожи.






