Нужно было доказательство того, что Вотье действительно обнаружил возле убитого Джона Белла зеленый шарф жены. Поэтому накануне процесса я посоветовал Соланж явиться в суд с серым шарфом на шее. У меня был точный план: я собирался устроить так, чтобы в определенный момент Соланж очутилась поблизости от подсудимого и он мог почувствовать запах ее духов. Нужно было посмотреть,
как он будет реагировать. Вы помните его реакцию. Всеми силами он пытался сорвать с шеи жены шарф, думая, что он зеленый. Для него это было страшное доказательство виновности жены, он был ошеломлен, потрясен, не понимая, каким образом этот шарф оказался на ней, в то время как он сам от него избавился, когда подделывал преступление. Вот, Даниель, и вся разгадка тайны этого шарфа.
— Простите, мэтр, но вы не сказали, как догадались, что Вотье избавился от этого шарфа?
— Тут я попытался поставить себя на место Вотье: что сделал бы я сам, если бы обнаружил в каюте возле трупа предмет, принадлежащий жене, которую хочу спасти любой ценой? Я бы просто выбросил его через иллюминатор в море, так же поступил бы и с орудием преступления. Не пойман — не вор, а следов не осталось! А теперь спокойной ночи, внучка. Выбросьте все это из головы, иначе вас одолеют кошмары.
Даниель рассеянно слушала, словно была не в состоянии оторваться от воспоминаний о той сцене в каюте, где мужчина из любви к женщине обвинял себя в убийстве, которого не совершал. Задумчиво направилась она к двери. И когда уже выходила, Виктор Дельо из кресла позвал ее:
— Внучка…
Он произнес это с такой нежностью, что она смутилась.
— Подождите, — продолжал старик. — Подойдите поближе, чтобы я мог вас лучше видеть.
Она повиновалась. Поправив на носу пенсне, он молча смотрел на свою юную ученицу.
— Мне не нравится, внучка, ваше растерянное лицо… и глаза тоже. Что случилось?
— Да нет… ничего, мэтр, — ответила она.
— В самом деле? Отчего же тогда в глазах слезы?
— Уверяю вас…
Она не смогла договорить и разрыдалась, уткнувшись лицом в подлокотник кресла.
— Ну, ну, — сказал Виктор Дельо и сделал жест, на который она считала его до сих пор неспособным, — он погладил ей волосы. И вдруг потеплевшим голосом продолжил — Вы, значит, думаете, что я ничего не понял? Что такой старый увалень, как я, не способен понять те странные и чистые чувства, которые волнуют сердце моей внучки? Посмотрите на меня, — он заставил ее поднять голову, — и послушайте. Жак Вотье, детка, принадлежит не к тому миру, к которому принадлежим мы — вы и я. Вы с ним были бы всегда совершенно чужими друг другу, все было бы не так, как вам представлялось, когда вы наблюдали за ним в ходе процесса. Вначале он вам внушал ужас, и это было несправедливо. Затем мало-помалу вы стали проникаться к нему трепетным чувством.






