— Я не хочу видеть его здесь! — закричала я, сползая на пол и зарываясь головой в простыни.
Я хотела, чтобы он был здесь; я так хотела, чтобы он был здесь. Мне казалось, будто мой рыцарь в сияющих доспехах примчался в город как раз вовремя, чтобы спасти меня от этой боли и одиночества. Больше всего на свете я хотела, чтобы он ворвался в эту дверь, взял меня на руки и прижал к себе. Чтобы отбросил мокрые волосы с моего лица, посмотрел в глаза и пообещал, что позаботится обо мне. И что я больше никогда не останусь одна. Индийская девушка ничего не значила, она только помогла ему понять, что по-настоящему он любит меня.
Но так не будет. В реальности он будет шокирован и задет, может, даже зол на меня. Он ведь еще не чувствует себя отцом, ему нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Он не чувствовал, как это растет внутри него, не видел маленьких ручек и ножек, не держал ладонь на животе, когда ребенок толкался. Для него все это покажется огромной, страшной ошибкой, лишь подтверждением того, что жизнь — это не только путешествия и беззаботность; нам будет не по пути с ним.
Я закричала от боли, но на этот раз боль была сильнее и длилась гораздо дольше.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Когда
я была на пятом месяце беременности, мама заверила меня, что роды — это прекрасный опыт, а боль похожа на боль во время месячных. Когда я ехала в больницу, я вспомнила ее слова и была рада согласиться с ней. Теперь, когда я перенесла все от начала до конца, я с уверенностью могу сказать, что роды настолько далеки от периодических болей у женщин, насколько здоровая нога спортсмена отличается от той, которую медленно отрезают ножом для сыра.
Я лежала скрючившись в позе зародыша на постели. Была полночь. Без конца плакали дети, а я слушала, как мамы убаюкивают их или тихо разговаривают с ними, упрашивая взять грудь.
Меня удивило, что у всех детей разный плач. До того как у меня родился собственный ребенок, я была уверена, что у всех детей одинаковые голоса. Теперь я поняла, что они такие же разные, как снежинки или отпечатки пальцев. Я посмотрела влажными глазами на колыбельку, где спал мой ребенок. Я только один раз слышала, как он плакал, когда его взвешивали сразу же после рождения. С тех пор он безмятежно спал, но я знала, что если он проснется и заплачет среди ночи, я узнаю его нежный голос сразу. Для меня ни один детский голос не звучал так сладко, они были слишком резкими, как у птенцов. Но голос моего ребенка вызывал во мне такие чувства, о которых я прежде и не догадывалась. Это была смесь бессознательной любви, гордости и облегчения оттого, что все в порядке и боль наконец ушла. Но превыше всего было чувство ответственности, чувство, что, если понадобится, у меня будет сил не меньше, чем у супергероя, чтобы защитить моего ребенка.






