Потом я обняла всех, акушерок, доктора, педиатра, и крепче всех — Мэгги, у которой было красное опухшее лицо. Она плакала, и я была тронута, что кто-то, так мало интересующийся детьми, был доведен до слез происходящим.
Когда нас оставили одних в палате и я умылась, Мэгги сказала:
— Это было увлекательно, Холли. Очень страшно, но очень увлекательно. Я не знаю, как благодарить тебя за то, что ты позволила мне разделить с тобой эти ощущения.
Мы снова обнялись.
Она не хотела уходить, но акушерка сказала, что меня переводят в другое отделение до завтрашнего утра, а там Мэгги находиться не разрешено. Она обещала обзвонить всех и стоять у дверей утром, когда меня привезут обратно, чтобы рассказать об их реакции.
Я не верила, что наконец-то смогу немного отдохнуть. Воспоминания о родах, мысли о Томе, переживания о ребенке, лежащем рядом со мной, не давали уснуть.
Утром оказалось, что жизнь в отделении начинается с первыми лучами солнца. Мамы ходили туда-сюда по коридору напротив моей двери, таская подгузники, стаканы с водой, звоня по телефону. Я не вставала с постели всю ночь, а когда попыталась, выяснилось, что у меня затекло и болит все тело.
Я почувствовала, как ноют наложенные швы, и мне было страшно идти в туалет. Едва я села на кровати, как из меня полилась кровь. Я посмотрела вниз и, к своему ужасу, поняла, что простыня насквозь пропиталась кровью.
Я позвонила медсестре, и она, закрыв шторку на двери, присела ко мне на постель и так заботливо объяснила мне все, что от благодарности я готова была расцеловать ее. Она помыла меня, и теплая мыльная вода сняла зуд, начавшийся со вчерашнего дня. Когда я открыла сумку, чтобы достать чистое белье, она с умильной улыбкой взяла у меня из рук хлопковые трусики и тампон.
— Бедняжка, ты, наверное, не понимаешь, во что ввязалась. У тебя это в первый раз, правда? — сказала она ласково и достала из своей сумки па тележке прокладки, по размеру напоминающие спальные мешки.
Я взяла их с благодарностью, понимая, что чем больше подушка, на которой я буду сидеть, тем лучше. Мне было стыдно за свое легкомыслие. Использовать тампоны в этом случае было то же самое, что вставить спичку в подземный туннель в надежде остановить движение.
Примерно через час я позвонила маме с платного телефона в приемном отделении, неотрывно наблюдая за колыбелькой, стоящей рядом с моей кроватью.
— Почему ты не рассказала мне, что роды — это так ужасно? — упрекнула я ее.
— Дорогая, если бы я рассказала тебе правду, ты никогда бы не решилась подарить мне прекрасного внука. Скажем, небольшая ложь во благо — достойная инвестиция в новую жизнь.
Мы вместе рассмеялись, и я тут же простила ее; боль, какой бы сильной она ни была, стоила результата.






