Разумнее всего было бы его продать. Как верно заметил Кларк Финдлэй, одна только земля стоит немало. Уж Колин нашел бы капиталу применение.
Когда закончатся деньги на счету, он станет нищим, без гроша за душой, без каких-либо видов на будущее. И что тогда? Он просто будет очередным «завязавшим» алкоголиком, сжегшим последний мост.
Однако что-то мешало ему поступить так, как подсказывал здравый смысл. В каком-то смысле это место было его единственным якорем. Если бы не оно, его бы уже давно унесло в открытое море. Более того, в дни и недели после одиннадцатого сентября в городе, где стены домов были облеплены зернистыми копиями фотографий пропавших, у него, по крайней мере, была роль — роль
Члена семьи.
С потерей жены он автоматически оказался зачисленным в ряды таких же переживших утрату — их общее горе стало чем-то вроде национальной эмблемы. За ними охотились журналисты, их выставляли напоказ на официальных церемониях, как раньше поступали с ветеранами войны. Политики оказывали им знаки внимания, благотворительные организации перечисляли деньги. И пусть общественного сочувствия порой казалось слишком много, его избыток подпитывал злые намерения и давал ему силы жить дальше… и пить.
Спустя два года он наконец понял, что лимит скорби исчерпан. Сострадание во взглядах окружающих постепенно превращалось в жалость, а затем и в отвращение. «Да, ты потерял любимого человека, — казалось, говорили они. — Но ты не один такой, посмотри на остальных — они же как-то научились с этим жить». Причины опоздания на
работу становились все более неубедительными, да и частые запои не остались незамеченными. Начальство стало поручать ему самую грязную работу: мелкое хулиганство и проституция, наркоторговцы низкого пошиба, а как-то раз, решив сыграть с ним злую шутку, дело пьяного водителя, обвиняемого в неоправданном подвергании себя риску. Вне работы друзья, что всячески помогали ему на первых порах, теперь перестали звонить. В конце концов у него остался только лучший друг, Билли Манро, которого он знал со второго класса. Но после очередного ночного звонка и тот не выдержал. «Черт, парень, да возьми же себя в руки наконец! — взорвался он, прежде чем повесить трубку. — Это все мы давно проходили».
Но к тому времени Колин уже переступил черту, за которой невозможно было совладать с собой. В тот день он — к своему ужасу, который вскоре перерос в нечто, воспринимаемое как должное, — осознал, что пьет уже не из-за погибшей жены. Боль утраты не стихала, выпивка лишь слегка заглушала ее: внутри у него была пустота размером с эпицентр взрыва на Манхэттене, которую общественное сочувствие, как бы много его ни казалось, заполнить было не в состоянии. Но напивался он каждый день не из-за этого.






