Вероятно, где-то в человеке существуют невидимые крепкие нити судьбы, которыми она связывает, как паутиной. До этого держит на каком-то недопустимом, неотпускаемом расстоянии, потом опутывает, душит, не давая свободы ни на шаг, ни на миг. Да и зачем она нужна, свобода? Только почувствуешь какую-то победу, тут же приходит конец твоему увлечению. И снова ураганным свистом настигает понятие потерянности, недосягаемости той, единственной, непредсказуемой, непостижимой… вернётся ли? нужен ли я? неужели интересно играть, как пушистой ленивой кошке с пытающимся убежать мышонком?
Ведь в той же небезызвестной греческой школе юных гетерочек учат приманивать
мужчин – для этого все средства хороши. Сначала нужно показать себя слабой и беззащитной, чтобы у цели соблазна появилось непредсказуемое мужество, уверенность выступить щитом, оберегом берегини домашнего очага. А чтобы не сбежал, необходимо устраивать временные каникулы, мол, жди меня и я вернусь… может быть… только очень жди.
Если игра обустроена умело, то мужчина никуда не денется, просто не сможет. Это в театре Кабуки у японцев носит название аяцури, то есть управление кукловода марионеткой. Говорят, японцы тоже знают в этом толк, хотя задолго до них над управлением куклами занимались совсем в других вертепах, а именно в Сибирском царстве Десяти городов, где столицей был древний Аркаим, существовала целая академия кукловодческих наук. Именно оттуда по земным царствам стали расползаться скопированные образцы добрых идолов и кукол чёрной магии. Иногда художники даже забывали, зачем и для чего их племя продолжает от века к веку вырезать из камня или же дерева изображение священного идола. Так было, скажем, на острове Пасхи, в Гималаях, в Африке и Южной Америке.
Но для чего тебе голова, Божий странник? Тебе решать: либо ты явился в этот мир для
войны, захвата власти любой ценой, для поклонения деньгам, либо для создания единого целого со своей половиной, для умения дарить радость окружающим и не забывать мать-сыру-землю. Выбор за тобой.
– Лапушка моя…, – эта фраза ещё звучала у меня на губах, но я уже ничего не чувствовал. Нет, чувствовал: запах роз, чудесный запах её тела, который ни с чем больше нельзя перепутать. Мимолётные девичьи пальчики вызывали на поверхности моей соскучившейся без ласки огрубевшей шкуры дикаря электрические искры, разбегающиеся тут же по всему телу кучей рассыпавшихся шариков. И в следующее мгновение шарики вновь собирались в одну точку, принося укол необычайного блаженства.
Я сам не помнил, как оказался с ней прямо посередине обширного спального лежака, но запах её тела заставил мою кровь струиться по артериям с удивительной быстротой.






