Грузовик еще не успевал выбраться на шоссе, как старая сирена воздушной тревоги срабатывала в дайнере. В компании дальнобойщиков было хорошо известно: ящерицы Ле Люпа неприкосновенны. Свои кости к тому же дороже — это знал любой водила. Надо быть тупым, как шлагбаум, чтобы пойти на такое. Правда, ящерицы пытались временами прорваться, чтобы разжиться спиртным и клеем, урезав тем самым законный паек Стейси, но еще ни разу никому не удалось уйти далеко. Рассказывали, как беглый воришка запрыгнул в бордовый «Транс Американ», подхвативший его на дороге, и попросил водителя поддать газку, обещая заплатить как следует. Только на пятой миле он заметил, что за рулем был сам Ле Люп, которому даже стало интересно, сколько времени пройдет, прежде чем беглец обратит на него внимание.
Два месяца о воре не было ни слуху ни духу. Потом он приковылял с фиолетовым лицом, хранившим следы полученного урока.
Последней надеждой оставался один педофил, с которым у меня сложились особо теплые отношения. Но прежде чем он завел старую песню о том, что вытащит меня отсюда, я прижал палец к его губам и тайком
всучил записку с адресом «Голубятни» Глэдинга.
— Пожалуйста, передай, что я влип и застрял здесь надолго, — заклинал я, засовывая ему скатанную трубочкой бумажку в нагрудный карман и прижимая к сердцу.
Каждый день я с нетерпением высматривал Глэда, который непременно прикатит за мной. Я был просто уверен, что он выкупит меня, как только узнает, куда я пропал. Для меня он сделает исключение и отправится на другой берег Чит, чего никогда раньше не делал. Пусть даже это случится через несколько месяцев, если Глэд ждет оттепели.
Наконец, уже весной, я заприметил со своего насеста смутно знакомый силуэт, приближавшийся ко мне торжественной семенящей походкой. Я сорвался с места и уже на подходе, постепенно замедлив шаг, обнаружил, что это Пух. Она приветливо размахивала руками и улыбалась, словно мы только вчера расстались за чаепитием. Я уже собирался развернуться задом, но что-то остановило меня, словно бы я почувствовал, что спасение может идти с той стороны, откуда не ожидаю.
— Привет! — негромко воскликнула Пух. — Говорят, ты теперь здесь тарабанишь. — На ней был красный комбинезон с искрой и сапожки до колен, а волосы уложены точно у нэшвиллской кино дивы.
— Боже мой. Пух! Неужели это ты? Звезда, и только! — вырвалось у меня, когда она подошла поближе.
— А ты… — Она отступила на шаг, рассматривая. — Уж извини, но вид у тебя совершенно дерьмовый. Твои локоны должны были отрасти за это время! — И она провела рукой по моему стриженому затылку.
Я резко отдернул голову — это получилось машинально. Удивление и легкое раздражение отразились во взгляде Пух, когда ее рука повисла в воздухе.
Я кашлянул, чтобы разрядить обстановку.






