— Он захлопнул дверцу микроволновки и нажал несколько пискнувших кнопок.
Я безмолвствовал.
Меня учили, что не надо быть жадиной. Что нельзя есть сандвич, который она сделала себе. Вот консервированный колбасный фарш на вчерашней зачерствевшей булке — пожалуйста. Чтобы поесть, мы останавливались на обочине. Она вдавливала сандвич в мой плотно зажатый рот.
В обед она перехватывала где-нибудь на заправке, не покидая машины, гамбургер и жареную картошку.
— Вот теперь можешь есть свой сандвич.
Я смотрел, как она ест, даже не прикоснувшись к сандвичу, лежавшему на подлокотнике. Как только она заснула, я открыл пакет шоколадных булочек и съел все до последней крошки.
Она проснулась и увидела пустой пакет у меня под ногами. Открыв дверь, она всунула мне палец в горло и держала его там, пока все булочки не вышли наружу.
— Это мои булочки, свин прожорливый. Еще раз украдешь, и увидишь, что тогда тебе будет.
— Джонни, иди сюда! —
закричала она из ванной.
Меня никто не звал — и я замер, как вкопанный, посреди комнаты.
— Сюда, тебе говорят!
Запах жареной курицы дразнил ноздри. Она вышла из ванной.
— Эй, — поманила она пальцем. — Оглох?.. Сюда иди.
Я проследовал в ванную. Она закрыла дверь.
— Теперь ты Джонни, понял? Я Моника.
Я кивнул, разглядывая стены ванной, тоже залепленные журнальными постерами. У одной девушки были каштановые волосы.
— Спать будешь здесь, — ткнула она пальцем в ванну. Дно прикрывали подушки, поверху застеленные одеялом.
— Лезь туда.
Я перебрался через край ванны — поскольку она была неглубокая, сделать это оказалось нетрудно. Я стоял на подушках и выжидательно смотрел на нее.
На ней по-прежнему была простыня, облегавшая ее складками, точно платье. Я знал, что под платьем у нее все точно так же, как у девушек с постеров. Я подглядел, когда она меняла трусы в машине.
— Ботинки сними. Или хочешь отсюда под зад коленом? — Я затряс головой и стал стягивать тапочки, присев на подушки. Хотелось писать, но я не мог при девушках, глазевших с каждого плаката, замерших с пустыми бессмысленными улыбками в своих змеиных позах.
— Итак, Джонни,
запомни: я — Моника, ты — Джонни, — поочередно ткнула она пальцем в себя и меня.
Затем выключила свет.
— Спокойной ночи.
И закрыла за собой дверь. Я осмотрелся. Глаза понемногу привыкали к темноте. Под дверью просвечивала узкая желтая полоска, и до меня доносился смех и разговор из комнаты. Вскоре полоска погасла, а их голоса растворились в пыхтении и стонах.
Я попытался спрятаться от этих звуков под одеялом. Я знал, что он с ней делает, знал все, что он может сотворить с ней, и ничего не говорил. Я не предупреждал ее.
Я лежал в ванной, зажмурившись изо всех сил, чтобы не видеть этих блестевших со стен, пялившихся отовсюду пустых и бессмысленных голубых глаз.
До меня донесся ее крик.






