— Ты же, наверное, хочешь домой, к мамочке, — сказал он, посмотрев на меня сверху. Я затряс головой «нет, не хочу».
— Он просто стесняется, — пояснила она. — Пойдем к маме.
Я повернулся к ней. Она улыбалась и подмигивала, протягивая мне тонкую загорелую руку с длинными красными ногтями.
Я не сразу отпустил брюки полисмена и протянул залепленную пластырем ладошку, перепачканную шоколадным мороженым, похожим на засохшую кровь.
— Хороший мальчуган. — Офицер
погладил меня по головке.
Я позволил отвести себя сквозь залитый неоновым светом полицейский участок, все это время не отрывая взгляда от полисмена, который с улыбкой помахал мне вослед. Я словно предчувствовал, что никогда уже не увижу полицию такой: доброй и выручающей, в этом магическом, оберегающем свете…
Она лишь кивает, выпуская дым из окошка, пока мы выезжаем с территории полицейского участка.
— Отвези меня домой, — твердил я снова и снова. Она только смотрела перед собой. Проводя ладонью по лбу, словно пытаясь разгладить на нем складки.
Скоро дорога стала знакомой. Вдоль нас проплыли потрескавшийся асфальт с двойными полосами разметки и большая металлическая фабрика, чьи сплетенные сверху трубы напоминали ручки серебряного саквояжа. Паника охватила меня, и я развернулся к ней в своем сиденье.
— Ты же обещала отвезти меня домой!
Вместо ответа она закусила губу.
Я завопил в раскрытое окно:
— Выпусти меня! — и так несколько раз.
Машины разъезжались по сторонам, как раз напротив
фабричных ворот. Пронзительный визг тормозов напомнил об отце — он так же подъезжал к нашему дому. Я зашмыгал носом. Сигарета вспыхнула, как торшер.
— Курить плохо, — сообщил я ей между всхлипываниями.
Она смерила меня взором.
— Это тебе в участке сказали? — нараспев произнесла она.
— Моя мама… мама так говорила.
— Хорошо, я подумаю над ее словами. Очень хорошо подумаю. — Сильно затянувшись, она выщелкнула пепельницу, смяла в ней окурок и выпустила клуб белого дыма мне прямо в лицо.
— Это все? Или, может быть, тебе еще что-то рассказывали? — Плотно сжав губы, она улыбалась.
Слезы набухли в моих глазах, и все расплылось, как в намокшей вате.
— Ладно. Теперь, пока ты не разревелся, давай побеседуем. — Она повернулась ко мне, уперев колено в подлокотник. Я выморгал остатки слез, и картина стала ясней, хотя я все равно не был готов к атаке.
— Давай поговорим откровенно. Я твоя мать, а ты мой сын. Вот откуда ты взялся, — откатав джинсовую юбку, она похлопала по темной полоске колготок между ног.
Я отвернулся и уставился на расплывающуюся фабрику.
— Нет уж, выслушай до конца, — она развернула меня лицом к себе. Прежде чем я успел расплакаться, она зачастила: — Твои папа с мамой хотят, чтобы ты меня слушался. И, если хочешь вернуться к ним, у тебя нет другого выхода.






