Чем больше мы говорили о деревьях, тем яснее становилось – одни и те же деревья мы знали под разными названиями. Все зависело от того, где каждый из нас родился, где прошло его детство. Когда тот человек заговорил о серебристой магнолии, Водопад спросил, не о японской ли магнолии идет речь. Он заявил, что это ее настоящее название, даже показал книгу об этом дереве в
доказательство своей правоты. Серебристые магнолии – привычное растение для городка на юге, где вырос тот человек. Те из нас, кто сажал деревья, но никогда не видел серебристую магнолию, только еще больше подлили масла в огонь, продолжая называть это растение японской магнолией. Мы так горячо спорили о деревьях, словно забыли, что находимся на похоронах профессора Юна. Когда речь зашла об азиатском дубе в Уджине, кто-то вспомнил азиатский дуб в Андуне. Еще кто-то рассказал примету: если весной сова-сплюшка прилетает к азиатскому дубу в Андуне и громко ухает, это предвещает богатый урожай. А кто-то рассказал легенду о том, что азиатский дуб в Уджине вырос из сабли, вонзенной в землю генералом из династии Коре после поражения в битве. Мы вели себя на похоронах профессора Юна как на лекции в аудитории, где все обменивались своими знаниями о разных видах растений. Обсуждение продолжалось бесконечно, речь шла о бирючине, калине обыкновенной, японском тисе, корейской пихте. Посреди жарких споров я вдруг представила себе мирт на маминой могиле. Ветви этого раскидистого дерева нависали над могилой, и когда на нем расцветали ярко-красные цветы, их можно было увидеть издалека.
Профессора Юна похоронили под сосной в горах недалеко от дома, где он провел свои последние дни. Об этом решении было много споров, но, наконец, место для могилы выбрали под сосной старше двухсот лет. Это была одна из самых старых сосен, с веток которых мы с Мен Сё до изнеможения сбивали снег в ту зимнюю ночь, когда приехали навестить профессора Юна. Тогда мы ничего не могли разобрать в ночной темноте, но сейчас я увидела рядом с лесом реку, впадающую в море. А позади, словно ширма, стеной стояли пышные ряды корейских сосен и японского дёрена. Урна была предана земле под старой сосной, и мы по очереди кидали землю на ее крышку. Когда пришел мой черед, я тоже бросила в могилу пригоршню земли. В тот момент я ощутила холод земли в своей ладони, все слова покинули меня, оставив в памяти одно-единственное слово: «Прощай!»
Похороны закончились, и мы до рассвета просидели в баре, пили и пытались складывать в единое целое фразы профессора Юна на
наших ладонях. Спор о том, в какой последовательности надо читать фразы, продолжался так долго, что один человек уснул прямо в баре, уткнувшись лицом в стол.






