Смотреть на это не менее утомительно, чем слушать болтовню избалованных богатых юнцов с соседних вилл, которые проматывают родительское
наследство, покрывая золотом рулевые колеса своих машин, и целыми месяцами болтаются без дела в Сардинии.
Но уж кому бы говорить о деле, только не мне. Я превратился в изнеженного слизняка. Но, по крайней мере, у меня превосходный вкус. Меня обучает сам Леандро. Каждый день мы целыми часами беседуем о жизни, о любви, об искусстве, об истории, о том, какую макиавеллевскую хитрость нужно проявлять, чтобы править судовладельческой империей и всегда идти на один шаг впереди Ниархоса и Онассиса. Мы, конечно, говорим и о страдании, а иногда — об Ариэль. Он всегда называет ее Белладонной, поэтому мы с Маттео тоже привыкаем звать ее так. Она больше не Ариэль. Однажды я, правда, совершил глупую ошибку и назвал ее Беллой.
—
Никогда
не зови меня Беллой! — завизжала она.
— Почему? — Ее ярость застала меня врасплох.
— Потому что таково было мое прежнее имя, — прошипела она. — Изабелла. Маленькая жалкая Изабелла Ариэль Никерсон. Хрупкая нежная дурочка. Она исчезла с лица земли. Разве ты уже забыл?
— Нет, не забыл. Просто оговорка. Извини. Больше не буду.
— Изабелла мертва. Умерла много лет назад. А имя Ариэль действует мне на нервы. Ариэль — это звучит так приятно, так воздушно. Так
угодливо.
Оно мне тоже не нравится. Не желаю никому
угождать.
— Ты ничего не имеешь против имени «Белладонна»? — осторожно спрашиваю я.
— Нет, когда это произносит Леандро, — бормочет она.
Не пытайся сбить меня со следа, дорогая моя. Я не раз замечал, как ты все чаще украдкой беседуешь с Катериной Мариани, поварихой и стрегой, чьи макароны столь же приятны на вкус, как и ее снадобья.
Но всему свое время.
Еще до того, как был произнесен этот новогодний тост, Белладонна начала чаще появляться в большом хозяйском доме, куда мы заходили по воскресеньям на традиционные завтраки с Леандро. Он сидит во главе огромного деревянного стола в обеденном зале, и мы болтаем о всякой приятной
чепухе — о красоте садов, о видах на урожай. Леандро не заглядывал на нашу половину; месяц шел за месяцем, и Белладонна начала понемногу выходить из безопасного укрытия своей комнаты. Из моего сердца постепенно улетучивалась тревога.
Когда мы приехали, Леандро поместил нас в одном из коттеджей для гостей, и Белладонна закрылась там в состоянии, близком к кататонии. Она сильно сдала в эмоциональном отношении, возможно, потому, что теперь ей не приходилось беспокоиться о внешней стороне жизни, и поначалу ее состояние было гораздо хуже, чем в Мерано.






