Вообще он совершенно не был похож на клерка
а на актера и подавно
скорее, на актеришку — его тело все время одолевала какая-то инфантильная жестикуляция, а поведение — истерия. Очутившись в студии, он мигом подбежал к одному из холстов и приподнял занавесь, но тут
же выпустил ее, так и не сняв, выпрямился и сделал на своем лице ту самую заинтригованную мину, какая может быть только у дебила, который, улучив момент, когда женщина наклонилась, втихаря поднимает подол ее юбки.
— Можно? — спросил он со счастливой интонацией и прыснул. Улыбка так расперла ему губы и челюсти, что мне показалось, будто лоб, и без того маленький, сделался совсем крошечным. Все лицо по форме стало напоминать каплю воды.
Я кивнул.
— Понимаешь, я все боюсь, что открою что-нибудь не то.
От такого изречения я удивленно приподнял брови, а затем произнес с расстановкой:
— Военные действия в XIX веке. Англия, — подошел к холсту и сам сорвал с него тряпку.
Клерк некоторое время стоял молча, застыв в экстазе. Я знал, что если и сейчас буду испытывать к нему неприязнь, то следующей ночью, во время какого-нибудь сновидения, меня охватит чудовищное высокомерие.
Если над городскими башнями нависают клубы дыма и среди людей со штыковыми ружьями, которые с высоты птичьего полета кажутся маленькими черными буковками, виднеется одна-единственная фигурка человека с увесистым молотом, то сразу создается впечатление, что в городе идет не жестокая оборона, но заряженное, ударное строительство — даже пар из домов идет, и кровавый пот льет градом со стен, вот как жарко!
Этот один человек с молотом, у которого на голове военная фуражка, но вся остальная одежда по какой-то причине гражданская, стоит на краю черепичной крыши небольшого пятиэтажного дома, и рядом с ним виднеются еще несколько людей в военных мундирах. И кажется, если бы помимо молота он держал в другой руке еще и длинный лист бумаги, где были бы написаны имена всех обороняющихся, то это было бы самое что ни на есть красноречивое свидетельство великой драмы.
Characters?
Он еще долго заглядывал в мои картины, и его реакция на каждую новую неизменно выражала одно и то же: восторг, экстаз и пр. А мать, все это время стоявшая рядом со мной, то опускала глаза долу, то заводила их вверх, как будто собиралась помолиться Богу за мою удачу в «карьере живописца», но все это время так и оставляла на своем лице скептическое выражение, а потом заявила, что «мое предприятие очень рискованное, и я мог бы, но не захотел, пойти другим путем».
— Да-да, твоя мама права. Очень рискованное! — наш клерк мгновенно смекнул, что она не разделяет его щенячьего восторга, и тут же сделался очень серьезным.






