Та незначительная часть моих полотен, которая когда-то была написана с соблюдением традиционной перспективы, утратила ее и ничем уже не отличалась от всего остального. Признаю, меня не так сильно это огорчило — в своем новом выражении было даже еще лучше; если сам мир не румянился здоровьем, могло ли это распространиться на моих полотнах?
Вообще по какой-то причине мне совершенно не хотелось удивляться тому, что происходило, и в последствии, я думаю, мне с легкостью удастся держать себя в узде — я буду испытывать безразличие даже тогда, когда этот мир сильно постарается удивить меня своей причудливостью. Но откуда я знаю о его намерениях?
Не знаю.
Потом… я заслонил окно. Я чувствовал, что моя Таня там, внизу, но не мог увидеть ее, потому что не способен был высунуться и посмотреть вниз, как раньше; я, пожалуй, и не хотел. Этот мертвый профиль, вокруг которого стекались прохожие. Таня не должна была быть профилем, потому что я любил ее… раньше. А теперь ничто, даже ее смерть, не вызывала у меня ни капли страдания. Я видел лишь квадратный участочек неба; одна его половина голубая, а другая — с кружевной облачной поволокой, — словом то, что находилось перед моим глазом.
Чуть позже линия входной двери завибрировала от того, что кто-то стучал, а затем я почувствовал, как из-за нее показались двое. На одном белел бумажный халат «Скорой помощи», другой был в милицейской форме. Я не мог открыть им дверь, потому как теперь не воспринимал замка на ней, вот почему они попросту вошли сами.
В продолжение всего дня они задали мне кучу разных вопросов, (я посчитал — ровно 117 штук, а в минуту — в среднем по три), и все время, когда заслоняли меня, я видел в глазу
подозрение.
Я тоже подозреваю себя, но почему я не помню, как выбросил ее и ссоры, которая должна была бы этому предшествовать? Будто кто-то вырезал это из круга моей головы.
Так или иначе, это только кажется, будто она упала с высоты, а на самом деле, — и я уже говорил это, — ее просто не должно было быть
здесь
. Вот и все.
Теперь я должен завершить картину. Я рассчитывал, что она будет готова сегодня к полудню, но когда намеревался сделать последний мазок кистью, что-то остановило мою руку; я сел в кресло и даже не заметил, как заснул, а когда проснулся, ощутил волнительную потребность немедленно выйти на улицу. С того момента прошло уже ровно 17 часов и 22 минуты, утро зреет и набухает, точно несколько сотен весенних почек на ветках, но я так и продолжаю без устали ходить туда-сюда по змеистым, сцепившимся друг с другом улицам. Все думаю о том, что мне осталось сделать и хочу ли я этого на самом деле.






