Барака оцепенел, а Анхесенамон зажала рот руками.
— Все в порядке, — поспешил вмешаться Нахтмин.
— Но Тут сказал…
Анхесенамон не договорила.
— Неважно, что он сказал. А давай-ка мы отправимся сейчас к твоей матери и покажем ей, что ты умеешь? Она в любом случае будет ждать нас.
Солнце уже почти
зашло. Вскоре нас действительно должны были ждать в Большом зале Мальгатты. Когда мы плыли через реку — на веслах сидели двое слуг, — Анхесенамон повернулась к Тутанхамону:
— Тебе не следовало так говорить про отца.
— Оставь его в покое, — сказал Барака, выступив на защиту Тута. — Он был и твоим отцом тоже.
Анхесенамон набычилась:
— Спорим, Мутноджмет это не понравилось бы!
— Что не понравилось?
Трое детей посмотрели на меня. Я улыбнулась с невинным видом.
Анхесенамон изо всех сил постаралась сделать вид, что правота на ее стороне.
— Разговоры про царя-еретика. Я знаю, что ты бы этого не одобрила, — сказала девочка. — Мать говорит, что о нем не следует говорить, особенно при людях, и что это из-за него творятся эти беспорядки в Нижнем Египте. Если бы он не отказался от богов и не создал жрецов Атона, они сейчас не дрались бы на севере, и нашим жрецам в Фивах ничего бы не грозило, потому что никто не нападал бы на них по ночам и не устраивал беспорядки.
— Твоя мать так говорит? — с интересом спросил Нахтмин.
— Да.
Но Анхесенамон продолжала смотреть на меня, ожидая моего ответа, и в конце концов все, кто был на барке, повернулись ко мне, посмотреть, что я скажу.
— Возможно, и вправду лучше не говорить о фараоне Эхнатоне при людях, — признала я, и Анхесенамон заносчиво посмотрела на Тутанхамона. — Однако же нет ничего дурного в том, чтобы помнить о человеке хорошее.
Анхесенамон уставилась на меня. Нахтмин приподнял брови.
— Он писал стихи. —
Я заколебалась. — Он искусно управлялся с луком и стрелами. Возможно, вы унаследовали эту способность от него.
— Моя мать хорошо стреляет из лука! — возразила Анхесенамон.
— Это верно, но Эхнатон управлялся с ним необыкновенно проворно.
И мне тут же вспомнилась та женщина в Зале приемов, которая пыталась бежать от чумы, чтобы спасти своего ребенка. Я запахнула плащ на груди, а Анхесенамон потянулась ко мне, словно ей очень нужен был ответ на какой-то важный вопрос.
— А мой отец вправду был еретиком? — спросила она.
Я неловко поерзала на подушке, избегая взгляда Нахтмина.
— Он был ревностным приверженцем Атона, — осторожно произнесла я.
— Это поэтому мать встречается со жрецами Атона, хотя визирь Эйе говорит, что это опасно? Из-за того, что наш отец верил в Атона и ей их жалко?
Я посмотрела на Нахтмина.
— Не знаю, — ответила я. — Я не знаю, почему она встречается с ними, хотя все ей говорят, что это опасно. Возможно, она до сих пор грустит.






