Они искали еды, но ее нигде не было.
«Глупые вы, глупые…» — подумал он и окрикнул их:
— Ребята!
Все замерли. Он отдернул занавеску и, увидев их испуганные лица, улыбнулся и поманил их к себе. Они знали от него только добро, но тут не сразу двинулись с места.
— Идите-ка, чего дам-то.
Виновато, робко подошли к печке и остановились кучкой. Он достал из кармана
свою завернутую в тряпочку долю хлеба и подал ребятам.
— А ты чего? — спросил Ванюшка.
— А я не хочу. Разделите.
Они переглянулись, точно спрашивая друг друга — как это не хотеть?
— Ешьте, ешьте, я ведь не маленький, хотел бы, так ел.
Это убедило их, и хлеб моментально исчез.
В другой раз слышал, как Ванюшка утешал братьев и сестер:
— На то лето пойду пасти. Пастухи много получают и хлеба, и всего. Их досыта кормят. И у нас будет всего досыта…
От всего этого хоть вой… Но дети есть дети, и спрос с них, и суд им свой. Другое дело взрослые… И с ними творилось неладное. Возвращался вечером от Татьяны, к которой ходил за варом смолить дратву, и хотел было уже открыть дверь в дом, и за скобу взялся, но услышал такое, что сразу прирос к месту. Говорила Марья, видно, не на шутку взявшаяся руководить Александрой в теперешней жизни.
— А я вот что скажу — у тебя своя семья, и свекру скажи: пожил — хватит! Пока можно было, держали, а теперь пусть к дочке идет. Теперь всякому до себя. Честен больно, к черту его, с честностью-то. Нет бы о детях подумал, не маялись бы теперь. Чего ему стоило зерна принести?
— Нет… нет, нет! — проговорила Александра так, что старику показалось — он видит, как она отшатнулась, видит ее испуганное лицо. — Что ты говоришь?!.
— А то и говорю, что сам, кажись, должен бы понять. Не понимает — скажи.
Его, как огнем, палили эти слова, но он ждал, что ответит Александра.
— Ты мне больше этого не говори! — опамятовавшись и, видно, только теперь осмысля по-настоящему, что ей советуют, обозлилась Александра. — И не учи. Сама знаю, что мне делать. Сама жить буду, без твоих советов.
Старик резко размахнул дверь.
Он задыхался от обиды, ярости, злости. Взъерошенный, со сжатыми кулаками, он двинулся на Марью, крича одно только слово:
— Ведьма!.. Ведьма!.. Ведьма!..
— Папа! Папа! — попыталась остановить и удержать его Александра, но он был вне себя и выбежал за Марьей в сени, потом на улицу, все крича:
— Ведьма! Ведьма!
Люди сбежались на этот крик, насилу увели его домой. Александра поскорей проводила всех, но и, оставшись одна, долго не могла успокоить-его. Голос ее и выражение лица были такими же, как будто она уговаривала зашедшегося от слез ребенка.
— Ну успокойся, успокойся… Ну какое нам до нее дело — подумай-ка? Да отнимать придут — не отдам тебя никому и ни за что. Ну что ты?..
— Я ли добра им не делал? — старик горестно покачал головой. — Поди-ка узнай вот человека.






