Спасибо за ваш визит, – произнес Сесил. Даже в такой жаркий день он был в темной одежде, левую руку в похожей на латную рукавицу перчатке он держал на весу, на фут отведя в сторону. На перчатке восседал сокол, глаза и голову которого закрывал особый капюшон из мягкой кожи.
Шекспир поклонился.
– Это большая честь, сэр Роберт.
– Это все, Кларксон. Распорядись, чтобы принесли вина. Господин Шекспир, вы прогуляетесь со мной?
Кларксон снова поклонился и пошел к дому, а Сесил повернулся, чтобы направиться по тропинке, и только тогда Шекспир заметил, что у него горб. Сесила частенько называли Робином Горбуном и редко отзывались о нем лестно. Шекспир слышал, что враги считали Сесила бесшумным и ядовитым, как змея. Однако для союзников это был скорый на действия, трудолюбивый управляющий, который не причинит вам вреда, пока у вас хватает ума не переходить ему дорогу. Королева ему доверяла, как и его ныне страдающему от подагры отцу, который имел удовольствие быть ее доверенным лицом на протяжении всех лет ее правления.
– Давайте пройдем по Шелковичной аллее. На мой взгляд, это самое прекрасное Божье дерево. Я люблю солнечный свет, но даже мне в такой жаркий день нужна тень. К тому же плоды уже созрели и сладкие на вкус.
Выйдя из Тайного сада, они пошли по великолепной аллее из шелковиц, огороженной с обеих сторон высокой красной кирпичной стеной. Время от времени Сесил срывал сочные темные ягоды, предлагая одну Шекспиру, а другую отправляя себе в рот.
– Господин Шекспир, сегодня я приговорил человека к смерти. Сэр Джон Перрот, о котором, уверен, вы слышали. Я хотел его спасти, но не смог, увы.
Перрот. Конечно. Его считали внебрачным сыном
Генриха VIII, что делало его сводным братом Елизаветы. Бог наградил его таким длинным языком, что другого человека на его месте давно бы казнили. Он был такой же грубый и огромный, как и его царственный отец, но совершенно не обладал его властью политика или хитростью. Похоже, удача все-таки отвернулась от него.
– Боюсь, что оскорбление, которое он нанес своей царственной сестре, переполнило чашу терпения. Он назвал ее «незаконнорожденной, ублюдком и обмочившейся кухаркой». – Сесил жестоко улыбнулся. – Никому не позволено произносить подобные слова о своей государыне, и, надеюсь, так будет всегда.
– Сэр Роберт, вы за этим позвали меня?
– Нет, нет, господин Шекспир, никоим образом. Я упомянул об этом, просто чтобы объяснить свое настроение, если я вдруг показался вам меланхоличным. Удовольствия подобная обязанность мне не доставляет.
– Конечно.
Едва касаясь перьев своими бледными, стройными пальцами, Сесил погладил крыло сокола.
– Насколько мне известно, вы не увлекаетесь соколиной охотой, господин Шекспир.






