Миранда вырвала из
блокнота листок и написала свой номер телефона, подтолкнув бумажку ко мне.
— Мы не закончили, — сказала она. — Мы проделали отличную работу, но даже не
поговорили о самой структуре твоего эссе, ясно? Может, ты придешь завтра?
Я покачала головой.
У меня не было времени об этом говорить.
— Ты сможешь написать мне? Летняя сессия будет короткой, она пройдет быстро.
Я кивнула.
— Ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО напишешь мне? — спросила девушка. — Ты же не
струсишь, да? Это было намного веселее, чем общаться с психующими людьми, которые
получили А-, а не А+. (
Прим. пятерку с минусом, а не пятерку с плюсом
) Это то, на что я,
на самом деле, соглашалась. Дай мне свой номер или поклянись, что напишешь мне.
— Я клянусь, — я почти выбежала за дверь. — Мне пора бежать, извини.
Между следующими парами у меня оказалось окно в сорок минут. Первые двадцать
минут, я обдумывала, что могла бы сказать Миранде, а затем отправила ей сообщение,
поблагодарив девушку за помощь. Она ответила почти сразу, спросив, какое у меня
расписание и когда я смогу снова с ней встретиться. Как я могла кому-то объяснить, что
находилась на территории кампуса тогда, когда мне позволял отец?
«Я не уверена», — написала я. — «Полный завал. Извини. Может, в четверг?».
«Тогда увидимся, если получится».
Глава 3
Ничто за весь день не смогло подготовить меня к тому ужасу, который я ощутила
после окончания занятий, когда садилась в грузовик своего отца.
Он просигналил мне, несмотря на то, что, завидев его, я встала со скамейки, которая
находилась на расстоянии в десять футов, и направилась к машине. Я осмотрелась вокруг
11
в
надежде, что ни один из моих одноклассников — или, что еще хуже, преподавателей —
не находился рядом, чтобы стать свидетелем моего позора. Он делал это каждый раз, даже
если парковался ровно в том месте, где я стояла и терпеливо ждала его. Меня всегда
убивала его грубость, а привычное высокомерие обычно порождало внутри меня
беспомощную злость.
Он подзывал меня как собаку. Хотя и так знал, что я подойду.
Но этим вечером я не могла позволить себе злиться.
Горячий плотный узел страха скрутил мои внутренности, от чего у меня пересохло
во рту.
Отец даже не дал мне шанс пристегнуться, мы отъехали, пока я все еще сражалась с
ремнем и сумкой.
Я молча сидела на неудобном сидении, вытянувшись в струнку, и сжимала лежащую
на коленях сумку так сильно, что костяшки моих пальцев побелели. Я наблюдала в окно
за проплывающими мимо огнями города, пока старалась не заплакать, чтобы он не
обратил на меня внимания.
Это не закончится ни чем хорошим.
Я это знала.
Судя по ликованию на лице моего отца, так и будет. Должно быть, он получит за это
что-то стоящее.
Единственная черта, которую он никогда не пересекал, — он никогда не насиловал
меня сам.






