Углубившись всецело в размышления о природе волшебства, что навеяны мне были искусным танцем, я в кружении и жестах танцовщицы потерял представление о времени и увлекся мыслительным потоком настолько неудержимо, что только и увидал, как вуаль волшбы, незаметным телодвижением приведенная в разделение с фигурою танцующей, перешла от сопряжения с телом в соприкосновение с хладным каменным полом, и фигура танца прекратилась. Музыка, сопровождавшая ее, на мимолетное мгновение пресеклась, поменялся ритм, звучание струнных стало
почти неслышным, а вместо най вступила саламие с ее густым и томным голосом, и цембре, издававшая вздохи и стоны, как будто бы живой человек подпевал своею песней музыке оркестра, и тут меня озарило - последнее одеяние осталось на танцовщице и последний танец начался - танец времени, той самой неосязаемой эманации, всесилие которой не оспаривается, потому как недоказуемо обратное: никого не было до сих пор, кто вне его потока хотя бы частично пребывание свое устроил, а природа его, несмотря на явления очевидность, непознаваема и загадочна. Мастерство же танцорки в том, по всей видимости, и состояло, чтоб преодоление самого времени показать, что, конечное дело, тщета, но ведь искусству свои законы положены, которым согласно вражду с любовью порождать и избывать, и войны прекращать, и горы перемещать, и управлять стихиями, и возбуждать народные толпы на худое и на доброе, и повелевать природными законами, а стало быть, и временем, однако же все перечисленное не иначе, как токмо в представлении творца лицедействующего существовать способно, и то лишь с условием полной веры того, кто это воспринять готов - слушателя ли, зрителя ли, читателя. Не могу сказать тебе, воистину ли время изменило бег свой, но глядя на полунагую танцовщицу я и в самом деле течения его не понимал, захваченный ее телодвижениями и изящными жестами, сменяющими один другого по какому-то непостижимому рисунку, подчиненному мелодии.






