Прокофий, улыбаясь, прикрикнул: «На две тысячи червонцев, поди, пять ломовиков надо…»
Старуха хлопотливо принялась за счет должка. Она старательно выгребала семишники, и, отсчитывая их, складывала в аккуратные столбики. Делала она это с охотой, любуясь добротной чеканкой. Прошел час-другой, перед бабкой выросла горка монет. Но пока она всего-навсего насчитала сотни две рублей, а дело шло к полудню. Прокофий, ухмыляясь, расхаживал по чулану. И когда старушонка изрядно вспотела, он ненароком споткнулся и задел ногой выстроенные столбики монет. Семишники со звоном рассыпались…
— Ах ты, господи! — заохала старуха
и дрожащими руками принялась снова отсчитывать…
В окошко чулана глядело веселое солнце, сильно пригревало; утомительный счет морил старуху. Хотелось есть. В глазах рябили семишники, семишники без конца… Руки дрожали. А тут в мысли лезли разные домашние дела, счет путался… Все мешалось…
— Ах, господи, какое несчастье! — вздыхала бабка; на глазах ее засверкали слезы. Она со страхом оглянулась на Демидова.
— Считай, считай, старая! — торопил он. — Мне некогда, коли не сочтешь до вечера — пиши пропало!..
— Кормилец ты мой, чую, со счету собьюсь…
Маленькая, согбенная, она жадными руками пересыпала с места на место медные семишники. Старухой овладело отчаяние. Натешившись вволю ее беспомощностью, Прокофий Акинфиевич сжалился над своей жертвой:
— А что, не дать ли тебе, матушка, золотом, а то, чай, медь-то неудобно нести?
— И то, родимый, золотом-то сподручнее! — согласилась обрадованная старуха.
Демидов подошел к ларцу и вынул тугой мешочек.
— Так и быть, бери последнее!
Он
развязал мешочек и высыпал на стол золотой поток. Глаза старухи заискрились. Она вновь ожила. Протянув сухие скрюченные пальцы, процентщица заторопила его:
— Давай! Давай!..
Старуха не могла оторвать глаз от золота. Оно звенело, сверкало, притягивало к себе таинственной необоримой силой. Как жаркие, горячие угольки, сияющие золотые монетки жгли морщинистые руки. Она пересыпала их из ладошки в ладошку, наслаждалась блеском и звоном.
«Эк, и жадина же, в могилу скоро, прости господи, а все не угомонится!» — сморщился заводчик.
Блеснув на золотом листопаде, луч солнца погас. Было далеко за полдень.
— Ну пора, старуха. Покончили, рассчитались. Уходи! — натешившись, заторопил ее Демидов.
Она еще раз бережно пересчитала золото, крепко увязала его в платочек, но не уходила, чего-то выжидала…
— Ты чего же? — удивленно посмотрел на нее Прокофий. — Аль забыла что, иль недовольна?
— Что ты, батюшка, уж как и довольна, как и довольна. Спасибо, кормилец!
— Тогда что же?
Цепким взором старуха окинула горки медных семишников и вдруг робко попросила:
— Дозволь, батюшка, их заодно… Все равно тебе-то ими некогда заниматься.






