Но вдруг лифт перестал трястись и содрогаться, перестал извиваться тигровым питоном, слегка покачнулся и успокоился. Затих.
К этому же времени он прибыл на первый этаж, а Паша соскочил с последней ступеньки и тут же примкнул к ещё не открывшимся дверям ухом. Запыхавшийся и вспотевший Паша пытался услышать хоть что-нибудь.
Он пытался выяснить кого ему придётся хоронить. Кто кого убил. Другой причины остановки этой бойни он был не в силах придумать.
Мысленно он ставил на маму. Хотя бы из-за её длинных ногтей.
Наконец-то двери распахнулись. Медленно, но верно, они открывались, тем самым развеивая завесу тайны. Павел сглотнул, отпрянул от двери и выронил из рук чемодан.
Его
родители страстно целовали друг друга, а мама, так вообще, очень даже вульгарно закинула на отца левую ногу. Они врезались губами в друг друга так, словно это был их последний поцелуй и их последняя встреча.
Что ж, может оно и так.
— Да куда ты целуешь, котёнок? — Замурлыкала Екатерина.
— А куда надо? — Он отпрянул, ещё не пришедший в себя от опьянения любовью.
— В губы. В губы целуй!
— Да ты опять их все помадой измазала, дай лучше в носик поцелую что-ли.
— Иди прошмандовок своих целуй! В носик, — фыркнула. — Ещё и помаду всю сожрал, скотина. Не стыдно?
— Только не говори мне, что ты сейчас снова будешь десять часов сидеть и краситься.
— Я вот сейчас специально возьму и пойду краситься. Десять. Часов.
Дверь лифта, надолго оставленная в одном положении, норовила захлопнуться, створки её начали съезжаться, примыкая друг к дружке. Павел в один бросок оказался между щелей механизма и придержал его рукой, дабы остановить самое непоправимое и беспощадное действо — прихорашивание мамы.
— Че стоите, быстрее… — выдавил из себя парнишка, прикладывая все усилия к тому, чтобы лифт не поехал обратно.
Отец похватал все сумки и грациозной рысью выскользнул в коридор. Мама оставалась на месте.
Тогда он из последних сил рванул обратно, побросав все сумки на пол, хватанул её за рукав и резко потянул к себе. А затем также резко схватил и оттянул Павла, дабы двери поскорее закрылись и не искушали желания его жены.
Все
вместе, кто на коленях, кто присевши на сумки с чемоданами, они переводили дух. Кто от удушающей лёгкие пробежки, кто от страстной баталии, а после не менее страстного всполоха чувств.
Они тяжело дышали.
— Паш… — нарушил тишину отец. По имени он его называл почему-то редко, но если и называл, то только когда был на что-то зол.
— А? — Пот с новой силой заструился по лбу музыканта. На сей раз уже далеко не из-за физических нагрузок. Он молился, чтобы это было не то, о чем он подумал.
— Ты что, не оставил дома дедов пистолет как я сказал? — Это было то, о чем он подумал.
— Я… Отец, это ведь не дедов. Это мой.






