Молодняк, мясом отъевшийся, рванул к столу кучкой. Похватался за дубинки. Человек со свистком, приближаясь к столу первым, вроде пешком, а вроде мчащийся как рысь, отдал какую-то команду рукой своим парням.
Одетые в чёрные куртки они молча повыбивали чашки
из рук всех сидящих за столом. Те стукнулись об стол, рухнули кучкой на пол. Похлёбка тонкими струйками растекалась под ногами, смешиваясь с грязью, проникала в древесные поры.
«Э, че делаете!» — успел возмутиться один из шестерых, тот, что не получил ложки, и тут же получил по своему почти беззубому рту толстой дубиной. Губы, будто слива, лопнули. Во рту у него кувыркались осколки двух передних зубов.
«Фы фо телаите, иоды…»
Чёрный — главный со свистком — свистнул Максиму — заправляющему этой столовой — показал ему жест рукой, будто бы загребая к себе волны воздуха. Тот уже через секунду был у стола, ползая на корточках и собирая выбитые у обедающих из рук чашки.
Человек-свисток монотонно забасил:
— Капитан слышал как кто-то из вас порочил его честь! Он не будет разбираться кто это сделал! Все вы лишены обеда и ужина! О вас будет доложено в глав. департамент! Отправляйтесь на свои рабочие места! Немедленно!
Шестерым был вынесен приговор. Никто из них не смел ослушаться.
Зачинщика провокационного разговора не стали останавливать. Не стали тратить на него силы. Наоборот. Дали подняться и отправили в хвост к остальной компании. Они знали, что самосуд голодных людей страшнее самосуда сытых.
Впереди шедший распахнул дверь. Морозный воздух пахнул шестерым изгнанникам в лицо, заструился внутрь холодный-холодный ветер. Под общее недовольство всех обедающих они поспешили удалиться и закрыть дверь столовой.
Как
только это произошло, за дверью послышались удары, хлопки и стуки. Избивали беззубого, лишившего их обеда. Избивали и вымещали на нём всю свою злобу.
— Эй, эй, что вы делаете? Вы что делаете, мужики? — Послышался приглушённый молодой голос. — Мужики, хорош. Хорош, я говорю. Нет, я не вступаюсь, просто не нужно его до полусмерти избивать. Остановитесь. Нет, нет, я его не знаю. Боже мой, да что вы делаете?! Эй, ты ему сейчас череп сломаешь. Стойте! Стойте! Вот, возьмите. Возьмите и убирайтесь. Оставьте его в покое.
Тишина. Звук уходящих вдаль шагов.
Молодой голос приободрял покалеченного. Помогал ему подняться. Что-то спрашивал.
Принял благодарности в свою сторону. Ещё принял. Попрощался.
Рабочие затихли, словно ночной пруд. Не стало видно лиц, не стало слышно людских голосов. Все смешались, вперили свои глаза в дверной проём. Тишиной сменился общий гул.
Дверь распахнулась. Морозный воздух порывами ворвался внутрь. Неприятно жёг нос и щеки.
В дверях стоял Павел. Скрипач.
— Я присяду? — поинтересовался у маленькой девочки музыкант.






